Сан-Марко

varjanis


Зелёная лампа

...письма из жизни...


Здравствуйте
down-up
varjanis
Я  - человек-текст и Тридцать Десятый трамвай.
Я тут немножко живу, множко пишу слова разной степени литературной ценности и периодически нахожу прекрасных людей, которые остаются в моей жизни. Или они сами меня находят.





Всякая личная ерунда под замком, неличная - без замка.

Пока этот пост находится на стадии "надо переписать". Но в комментариях можно приходить знакомиться, если хочется.

лето
varjanis
    Как мне рассказать тебе про своё небо, полное света, и про своё море, полное янтаря и прозрачной холодной воды, не говоря при этом, что я люблю тебя? Я не знаю. Как пролетать над песком и дюнами, высоко-высоко, рукой не достать, до времени не вернуться, только смиренно ждать лета, когда любимый берег согласен меня принять - как смотреть из иллюминатора вниз, растворяться в нежности и не думать о том, как я тебя люблю? Быть сразу всем своим временем, например, тем, из прошлого, когда тёплый от солнца песок греет пятки, и тем, из будущего, когда, выходя наконец из соснового леса к берегу, снова снимаешь обувь, потому что она больше тебе не нужна. Как идти по февральскому снежному городу, помнить про янтарь и песок и не говорить, что бесконечно люблю тебя, и не замирать каждый раз над этим немудрёным открытием: представляешь, мол, мир такой большой, в нём столько всего, а на сердце у меня почему-то янтарь и дюны, а под ногами почему-то песок и сухие сосновые иглы, и я почему-то очень хочу показывать всё это тебе как величайшую драгоценность, хотя что там той ценности - далёкий уголок далёкой забытой страны, ничего больше. Только вот через сосновый лес вьётся мшистая тропка, и солнце моего моря пробивается через кроны, и мы уже почти дошли до заслоняющего берег холма, и море моё уже слышно отовсюду, и прямо сейчас в пустой городской квартире даже делающий ремонт сосед стучит по стене молотком в ритме сердцебиения, а мы, где-то там, далеко впереди, уже разуваемся и делаем первые несколько шагов по песку, что впадает в море, и где-то здесь, дома, у меня припрятан флакон янтаря, чтобы отдавать его городу. И если есть на свете всё это, то как рассказать тебе целую огромную свою жизнь, не проболтавшись, как бесконечно нежно мне вдруг случилось любить тебя? Наверное, правильно будет ответить "никак" и рассказывать всё как есть, и просто оставаться всем этим, полным света, и неба, и моря, и скорой весны.

Ангелы пятого этажа
ocean inside
varjanis
Этот текст лежал у меня в черновиках с конца ноября, потому что был написан в каком-то совсем уж ненормальном трансе, а потом закрыт и забыт - я боялась его перечитывать. Слишком уж хорошо я представляю себе этот самый пятый этаж и адрес этого самого завода. Ангелов на пятом, кстати, всех закрасили. Ремонт сделали. Недели через две, кажется.



       - О, а вот и ещё один появился, - констатирует Рут, только что завернувшая за угол. Говорит она полушёпотом, но голос её эхом разносится на весь пустынный пятый этаж.

    На пятом всегда никого. То ли арендаторы, снимающие здесь офисы, почти в них не появляются, то ли очень много работают, не поднимая головы от компьютеров, то ли просто сидят тихонько, чтобы кого-нибудь ненароком не потревожить.
    Нас, например. Или ангелов.
  ***Collapse )

Путь в тысячу ли
лето
varjanis
    Мои любимые придурки как всегда рассказывают мне о важном.
      Всё не могу называть этот цикл иначе как "Чарли", так что просто: про Ленни, Ника и Бет начиналось здесь.




       С самого детства Эд был бестолковый брат, даром что старший.

     Талантливый - да, но нелюдимый, рассеянный сверх всякой меры и совершенно не приспособленный к жизни. Эд почти безвылазно пропадал в музыкальной школе, куда его отдали в шесть лет, и дома не появлялся: дополнительные занятия, дополнительные занятия к дополнительным занятиям, очень много сольфеджио и истории музыки. Потом вторая специальность и дополнительные занятия по ней, потом – факультативно ещё несколько инструментов, но это, мол, так, для себя, несерьёзно, чисто попробовать. А серьёзно что? А серьёзно, конечно же, фортепьяно.
     За фортепьяно Эд просиживал всё свободное время, чем настолько не приводил в восторг соседей, что в конце концов в его комнате пришлось сделать звукоизоляцию. Соседи вздохнули спокойно, домашние тоже, а Ленни, младший толковый брат, так наловчился по стихшему или вновь заигравшему фортепьяно определять, дома ли Эд, лёг ли он спать вечером и проснулся ли утром, что никакая звукоизоляция ему уже не мешала. С вероятностью примерно девять к одному Ленни угадывал правильно.
     - Эй, доброе утро, - раздавалось под дверью сразу же, как только из-под поднятой крышки инструмента тихонько звякали клавиши. Различить этот звук и раньше-то было сложно, а теперь, когда даже часовой концерт для фортепьяно без оркестра проходил для родителей незамеченным, и подавно. Но Ленни различал. – Завтрак готов, приходи.
    Крышка инструмента с тихим стуком возвращалась на место, а на пороге «музыкальной комнаты» появлялся сонный, ещё ничего не понимающий Эдвард. Смущённо сверху вниз глядел на брата – весь немалый отцовский рост достался ему одному - кивал и плёлся в ванную умываться.
    Ленни на молчаливость старшего тогда ещё не обижался.
  ***Collapse )

Сан-Марко
varjanis
Хорошего лета, мой маленький принц. Хорошего лета тебе и всем, за кого ты в ответе.
И - всем.




 В одной пробирке был запах снега, в другой звук зимнего моря. Их надо было смешать с чем-то ещё и получить ночь. Идей у меня не было никаких.
 Что за дурацкий тест? В прошлом году было намного проще. Совершенно вылетело из памяти, что именно, но как-то совсем легко было, точно.
  А тут…
 На кой чёрт мне вообще зимнее море? Море – это очень далеко и не очень правда, так местные говорят, особенно те, кто ни разу в жизни не уезжал из города. Так и зачем тогда делать им ночи, похожие на моря? Всё равно не оценят.
 Снег – да, снег – это понятно. Тут повсюду один сплошной снег, и из него отлично получаются хоть дни, хоть ночи, хоть целые недели снегов.
 Или вот ещё дурацкий вопрос, прямо следующим пунктом: что нужно сделать, чтобы за пассажиром приехало прозрачное такси, посигналило под окном, разбудило и уехало дальше?
 - Чёрт, да откуда мне знать-то, а?
 Я в отчаянии, тест явно провален, до конца отведённого времени осталось каких-нибудь пятнадцать минут. Не сдашь в этом году, приходи на следующий, да готовься получше, вызубри наизусть все местные сказки, в том числе про море и снег, она же совсем простая, неужели не помнишь? Ты же её сам и придумал.
 - Я?
  Ну давай, вспоминай же.
 - Ах вот ты где.
 Тот, кто всё это время шептал мне на ухо, внезапно становится видим. Сидит за этой же партой, бок о бок, с точно таким же тестом, в котором абсолютно на все вопросы написан ответ, да такой длинный и аккуратный, что можно даже не вчитываться, и так понятно, что правильно.
 - Вечно с тобой всё не так.
 - Да ну тебя, - возмущаюсь я и скашиваю глаза на работу соседа, пытаясь подглядеть там хоть что-нибудь.
 Сидящий рядом качает головой и переворачивает свой листок чистой стороной вверх. Я в панике вою почти что в голос. До срока остаётся восемь минут.
 - Всё, я сдаюсь.
 Переворачиваю листок и начинаю молниеносно писать по пунктам: первое задание – вопрос, ответ, второе задание – вопрос, ответ, третье задание, четвёртое, пятое, шестое… Кажется, их бесконечно много.
 Темноволосый сосед молча читает новый вариант теста по мере его написания.
 За минуту до крайнего срока на листе у меня – ровно столько же пунктов, сколько было в исходном тесте, с развернутыми ответами не хуже, чем у соседа, даже почерк более-менее читабельный, как ни странно.
 - Вот как-то так ты в прошлый раз его и писал, - невозмутимо замечает сосед и поднимается со своего места.
 - Кого – его?
 - Да тест же, балда. Всё, успел, молодец. Просыпайся.
 Я оглядываюсь по сторонам и только сейчас замечаю, что кроме нас с ним в аудитории никого нет. Перед глазами у меня всё вдруг почему-то плывёт, и последнее, что я успеваю заметить - темноволосый, чьё имя я точно знаю, но почему-то забыл, меняет местами лежащие на столе страницы.
 - И опять успел, - усмехается темноволосый, глядя, как я моргаю, пытаясь понять, что случилось. – Интересно, ты хоть когда-нибудь научишься делать это не в последний момент? Впрочем, вопрос риторический. Понятно, что нет.
 Я смотрю на него и вдруг вспоминаю, что на самом деле никогда не знал его имени. Не уверен, что оно у него вообще есть.
 Всегда называл его просто «старший». А он меня?
 Провожу ладонями по лицу, прогоняя остатки сна, вспоминаю про зимнее море, смеюсь и щёлкаю пальцами, чтобы кто-нибудь, кто может оценить шутку, услышал это самое зимнее море где-нибудь совсем близко прямо сейчас.
 - Там не дописано было, в вопросе. Я, видимо, прошлый раз тоже очень спешил и не заметил, - говорю, глядя, как старший потихоньку закрывает глаза и начинает медленно истаивать в воздухе. – С чем нужно смешать запах снега и звук зимнего моря, чтобы получилась самая длинная ночь в году?
 - И ответ?.. – доносится до меня из-за всё набирающего громкость стрёкота секундомера, теперь уже действительно отмеряющего оставшиеся мгновения до конца теста. Я улыбаюсь, щёлкаю пальцами снова, и нам на головы опускается последний снег тёмной стороны года.
 - Вот ты мне сам и расскажешь, когда будешь писать изнанку своей половины. А я буду шептать тебе в уши всякую чушь, пока ты не взорвёшься и не сделаешь наконец всё по-своему. А потом пойду спать, и разбирайся тут сам, как хочешь.
 Я смеюсь всё громче и громче, на всю улицу, весь город, всё своё снежное зимнее море, которого тут никогда не будет. Смутно помню, что в этот раз напридумывал очень много очень хороших снов, новых городских сказок и дорог, которыми кому-нибудь, кто может слышать меня, придётся пройти этим летом.
 Отличный план и много, очень много работы.
 Именно то, что надо.
      Доброе утро.


Сан-Марко
varjanis
       В нынешнем переполненном информацией мире, в интернете, где можно сейчас найти всё что угодно, становится всё легче исчезнуть и сложнее найти что-нибудь стоящее. Я когда-то так устала от информационных потоков, что обрубила все: уже лет пять не смотрю телевизор (хотя он есть дома и его смотрят домашние, но если задаться целью фильтровать то, что тебе не нужно, в какой-то момент с удивлением понимаешь, насколько на самом деле хорошим фильтром может быть человеческая психика, имеющая чётко поставленную задачу), стараюсь не читать новостей, кроме уж совсем необходимых для контакта с окружающими, социальные сети использую в основном как мессенджеры и источники красивого.
       И отловила очень интересную штуку: если фильтровать интернет, он становится прекрасным инструментом. Даже не так: фильтровать интернет можно очень по-разному, и вот если у тебя есть чёткий запрос, можно получить чёткий ответ. Можно, случайно листая страницы соцсети, натыкаться на музыку, которая останется с тобой на долгие годы, на цитаты из книг, которые станут настольными, на рисунки, которые захочется сохранять себе и пересматривать для поднятия настроения. И это не уход от проблем и не отказ сталкиваться с суровой реальностью, в которой ужас и грязь или как минимум скука и бытовые невзгоды: от суровой этой реальности никуда не денешься, она тебя всё равно каждый день находит и даёт скалкой по голове. Это способ уравновесить, найти ещё одну сторону этой самой реальности, не менее существующую, но более неуловимую. Живое всегда нужно искать, это пустое приходит само. Впрочем, живое иногда - тоже, если правильно настроить все фильтры и хотя бы чуточку пошевелиться.
       Например, случайно увидеть в инстаграмме школьной подруги картинку - фотографию страницы календаря, которая тебе понравится, сказать невразумительное "ыыыыыыы!" (да-да, тупые ничего не значащие комментарии в интернете), а в ответ получить от этой подруги просьбу забежать к ней на пару минут. Забежать, получить в руки этот самый календарь, который, мол, лишний случайно привезли, я заказывала на один меньше. Порадоваться, принести добычу домой, рассмотреть. Влюбиться. Пойти загуглить. Найти автора, узнать, что есть ещё и книжка, да не одна. Найти художника, через него найти ещё несколько художников, влюбиться. Добавить себе в ленту инстаграмма. Накупить книжек, начать их раздаривать, видеть восторженные глаза. Вспоминать, что всё это началось всего-то с тупого "ыыыы!" под фоточкой в инстаграмме, посмеиваться. Радоваться, что фильтровать всё-таки научилась как следует, под собственный запрос, и любая странная ерунда, что в интернете, что в жизни, постепенно начинает восприниматься как инструмент поиска радости и красоты - и они, эти радость и красота, находятся.
       Можно налажать с документами на визу, подать не всё, что просили, не отследить, что в визовом центре работают молодцы, которые ничего не сказали и молча приняли неполный пакет, а потом с колотящимся сердцем бежать в посольство, потому что вызвали на беседу, потому что что-то там не так с документами, не хватает чего-то, и визу могут не дать. Вымотать себе все нервы ожиданием худшего, открыть наконец-то дверь маленькой комнатки, увидеть лицо работницы посольства (консул вроде, или не консул, чёрт её разберёт), и через две минуты, ляпнув что-то забавное, увидеть её улыбку. И подумать, что, как бы там ни сложилось, все твои нервы одной этой ослепительно чистой, мягкой улыбки незнакомой женщины - уже стоили и будут теперь стоить всегда, не о чем жалеть и тревожиться, вот же зато, увидела её, такую невозможно живую. И не важно, что визу потом всё-таки дали. Важно, что в момент, когда увидел эту улыбку, знал, что всё уже вот прямо сейчас не зря.
       Можно идти вдоль шумной дороги, ворчать, что грязно и громко, но, если не переставать смотреть по сторонам, рано или поздно увидишь что-нибудь, что будет стоить всех твоих неудобств. Например, схематичные, в несколько линий и птичку-галочку, горы, нарисованные на серой стене. Сфотографировать их и вывесить в инстаграм, чтобы кто-нибудь, может быть, посмотрел и подумал, что да, если крутить головой во все стороны, можно же находить не только мерзость и грязь, но и такие вот добрые мелочи. (Или такие, или такие, или такие.)
       Красота бывает очень разной, и она не бросается тебе под ноги. Её нужно искать, и находится она где угодно, хоть в очевидно красивых далёких горах, хоть в бликах на капотах машин большого города, хоть на замызганных страницах интернетов, приложений и соцсетей. Там всегда есть кто-нибудь, кто пытается эту красоту показать, и если ты не будешь хотя бы иногда смотреть, просто ничего не увидишь. Это как с тёмным лесом: в него, безусловно, вполне можно вообще не ходить, ну, чтобы наверняка. Но тогда с тобой просто ничего не случится, и для меня, например, именно это страшнее всего другого.
       Это я всё к чему: Дорогое Мироздание, спасибо тебе сейчас и всегда за наше счастливое детство. Которое тоже - сейчас и всегда, просто потому что так хорошо.

краски
varjanis
    А иногда ты просто сидишь, смотришь в окно, за которым мерно темнеет, и слушаешь, как по щекам катятся слёзы. Потому что вот-вот уже самая длинная ночь, потому что середина зимы, и надежда на солнце, и впереди ещё столько тёмных, холодных и прекрасных в своём отчаянии дней, в которых уже можно помнить о свете, и всё это - одновременно.
      Всё всегда происходит одновременно, столько всего, там, внутри, в каждом твоём бестолковом вдохе, полном смеха, глупости и любви, и ничего этого не расскажешь в ответ на вопрос: "Как дела?"
      Как твои дела, спрашивают тебя. Скоро солнцестояние, и это огромная радость. Не то? Что же, ладно. Когда я смотрю на зимний закат, мне хочется взорваться от нежности. Снова не то? Расскажи что-нибудь о том, как живёшь, просят тебя, ожидая услышать про работу, цены и сплетни. Ты пожимаешь плечами и говоришь, что у тебя всё как всегда, ничего особенно нового. Есть работа, есть цены, есть пара сплетен в запасе как раз на такой случай; если уж очень надо, сейчас расскажу. Краткий отчёт: ездил туда-то, там всё тоже по-прежнему. Ровно.
     Ты молчишь, что там, куда ездил бродить по площадям и кладбищам, по берегам улиц и рек, ты провёл несколько очень счастливых жизней, проглядел все глаза на невероятно красивые и невероятно важные вещи, не имеющие никакого значения ни для кого, кроме тебя. Ты молчишь о том, что плачешь от нежности, нелепости и ощущения полноты каждый раз, как смотришь на небо в любом из своих городов. Ты молчишь, потому что очень устал быть неслышимым, аутсайдером, чудаком. Но что же поделать, если и правда вот-вот самая длинная, и ты снова ездил смотреть на чьё-нибудь небо, и плакать от нежности на закате, и слушать, как стучат людские сердца на незнакомых улицах, и записывать сны ветров о тех, кто учится рисовать, и именно это - самые важные, самые драгоценные твои новости на сегодня?
     Ты вытираешь слёзы кулаком, по-мальчишески широко, размазывая по скулам случайно упавшие на них звёзды, и на вопрос: "Как дела?" снова отвечаешь: "У меня всё в порядке, ничего особенно нового. Как у тебя?"
     А потом просто слушаешь. И это тоже вполне себе способ быть рядом, когда по-другому прямо сейчас не способен, и он тоже работает.

Сан-Марко
varjanis
  Один мой друг любит повторять известную присказку, гласящую: "Я слишком стар для этого дерьма". Я, легко перенимающая "фирменные" словечки и фразочки людей, с которыми много общаюсь, на какое-то время переняла и это. Фраза то появлялась в лексиконе, то пропадала, и однажды случайно мутировала в другую. Так бывает: ляпнешь что-нибудь на автомате, а потом, уже ляпнув и услышав таким образом сам себя, осознаёшь, насколько вообще-то прав. Эту фразу я теперь использую, чтобы переключить своё внимание с мелких тревог, с грязищи и глупости, которых вокруг хватает и с которыми ничего не можешь поделать, но всё равно очень расстраиваешься и тратишь силы и время на излишние переживания. Как палочку-выручалочку, пинг: нормально, мол, всё, не грусти, не бойся, просто иди дальше, всё всегда наладится, если не бросишь идти. Фраза эта звучит так: "Я слишком жив для этого дерьма", и она очень помогает вспоминать, что - да, действительно жив, а значит, всегда найдётся, куда применить свою жизнь с радостью вместо тревоги. Вот и давай, применяй, нечего мне тут. Ша.

Сборник задач по выходу из отчаянья
лето
varjanis

    Пора мне поучиться у этой храброй девочки.



         - Из пункта А в пункт, предположим, Ю, - бормочет себе под нос Гвен, хватаясь за следующую перекладину, - вышел караван, гружёный мармеладом, специями и мячиками для пинг-понга.
         Если не смотреть вниз, не увидишь, что под тобой примерно полтора десятка метров сплошной метели, плотной и слегка синеватой в ранних декабрьских сумерках. Если смотреть только вверх и бормотать себе под нос смешные задачки из дедовой тетрадки, вполне можно просто продолжать цепляться за каждую новую перекладину.
         - Навстречу ему двигалась буря, - договорить фразу, не обращая внимания на сбившееся дыхание, подтянуться и вылезти наконец на плоскую крышу. - Уф!
         На всякий случай сразу же отползти как можно дальше от края: ей более чем хватило того времени, что она уже провела сегодня над бездной, пока что достаточно, а то потом ещё назад лезть.
         Гвен не боится высоты, но со временем стала опасаться слишком большого количества пустого пространства вокруг и, что уж там, подозревать, что мышцы всё-таки могут ослабеть, а пальцы – разжаться. Поэтому, залезая сюда, она представляет, что в каморке на крыше одного из зданий давно заброшенного завода её всё ещё ждёт её дед, попыхивая трубкой и выравнивая огонёк горелки под туркой, которую ему нравится «вытаскивать на балкон», чтобы «варить кофе с небом».
         У деда щёгольские усы, как у барона Мюнхгаузена, совершенно белые волосы, морщинистое от улыбок лицо и длинные узловатые пальцы. Когда завод ещё работал, дед был здесь вроде домового – и сторож, и столяр, и дворник, и смотритель голубятни, которую устроили на самой высокой крыше, до сих пор не очень понятно, зачем. Дед приводит маленькую Гвен в свою каморку, когда захочет, какие-то у него там хитрые договорённости с заводским начальством, которое могло бы и должно было бы мигом эти визиты пресечь. Что-то вроде «ну, от ребёнка же не будет вреда», и «помните, вы мне кое-что обещали», и «ну конечно же она будет сидеть тихо, её никто не увидит». И Гвен сидела. Часами могла ютиться в продавленном дедовом кресле, выставленном у дверей каморки, почти у самого края крыши. Мигом взлетала по лестнице, совсем не боялась высоты, не боялась, что кто-нибудь её здесь увидит – некому было: снизу не разглядеть, а впереди, сверху и вокруг их укромного уголка, волшебной башни, самого надёжного места на свете – только город, весь, сколько есть, не особенно высокий и очень, очень красивый. И можно смотреть, как далеко внизу на улицах чуть ли не в соседнем районе ходят туда-сюда люди, и как здесь, совсем близко, дед приходит и снова уходит, варит себе кофе в перерывах между делами, устроившись прямо на пороге каморки, чтобы не выгонять Гвен из кресла. Как его седая голова исчезает и снова появляется у поручней лестницы, ведущей с «предыдущей» крыши, с соседнего здания, построенного впритык, но пониже - на эти вот пятнадцать метров последней лестницы к каморке при голубятне. У него был целый лабиринт из лестниц и крыш, тупиков, закоулков и неприметных дверей, и он был властелин и этого лабиринта, и вообще целого мира, по крайней мере, для своей маленькой рыжей внучки.
         - Навстречу ему двигалась буря, - повторяет уже большая, но всё такая же рыжая Гвен, устраиваясь на прихваченной из дома картонке ровно там, где всегда стояло дедово кресло. Метель гудит, город внизу вторит ей автомобильными сигналами, сиренами скорой помощи и поездами. Гвен долго молчит и смотрит вниз с давно опустевшей волшебной башни.
         - Привет, - шепчет она метели и вытягивает перед собой сложенные лодочкой ладони так, чтобы в них мог слететься снег. - Я за сахаром, дед.

***Collapse )


Пост сдал
ocean inside
varjanis
      Каждый год ты приходишь ко мне, кладёшь руку на плечо, и каждый год эта рука – разная.
      На этот раз у тебя длинные прозрачные пальцы и ледяные ладони.
      На этот раз ты очень тихий, незаметный, задумчивый, тебе совсем не хочется говорить. Ты ступаешь неслышно, не приносишь подарков или проклятий – в твоём случае это обычно одно и то же. Никуда меня не ведёшь. На этот раз вести – моя очередь. А тебе просто нужно, чтобы я тебя ждал.
      Чтобы всегда был огонь, который я жгу, чтобы позвать тебя – свеча, костёр, зажигалка. Порог, за которым я уже есть.
      Дверь тебе я открою.
      Не важно, какую. Хотя бы и дверь кафе: я толкаю её плечом, выходя с картонным стаканчиком мокко в руке, очень поздно вечером, в самом начале бездны. Я делаю шаг, за спиной щёлкает дверь с доводчиком, а я стою на пустой улице, радуюсь, что кофе пока горячий, а значит, ещё какое-то время о стаканчик можно будет греть пальцы, смотрю тебе прямо в глаза и в этот самый тёмный на свете миг возникаю на самом деле. Чтобы улыбнуться, неловко одной рукой застегнуть для проформы куртку на незащищённом горле, вздохнуть и сказать:
      - Ну здравствуй, друг мой. Я тебя очень ждал.
      И всё, что захочется вслух, мы с тобой будем рассказывать вместе.
 

Эфир на Самайн
now panic
varjanis
У нас грозится быть как-то невероятно много народу в совсем небольшом зале, и я совершенно не понимаю, как мы туда поместимся, но тем не менее, для самых смелых пароли и явки, как было обещано:


31 октября, 20-00, Москва, арт-пространство "Точка Сборки", Старосадский переулок, 5/8с6.


Вконтактовая встреча тут.

Я в этот раз вытаскиваю на сцену (ну, я надеюсь, что они и правда вылезут) каких-то совершенно невероятных людей, мне аж самой страшно. Но - Самайн требует говорить, и говорить мы будем. Потому что.

ocean inside
varjanis
     Возможно, этот текст когда-нибудь потом будет ещё доделан. И я бы не стала его выкладывать сейчас, но правила Самайнской вахты (придуманные мной для меня же, и оттого особенно непреложные) гласят, что всё, чтобы было написано для Самайна, должно быть выложено здесь.
     Поэтому комментарии отключаю и просто говорю то, что говорится.
     До конца вахты должен быть ещё один текст, если мне хватит сил. (Количество текстов может быть какое угодно, разное из года в год и не зависит ни от чего, кроме внутренних ощущений. И вот они говорят, что для завершения этой партии не хватает ровно ещё одного.)
     Посмотрим, хватит ли.


Силы зла почти ничего не боятсяCollapse )

Открытки к Самайну
ocean inside
varjanis
Вахта продолжается.


        "Мне кажется, я знаю, зачем они приходят сюда. Чтобы из своей вечной тьмы выйти в здешнюю - просто ночь. А потом дождаться рассвета, сидеть на солнце, смотреть на золото листьев и ловить всем существом незнакомое ощущение - то ли щекотка, то ли новый вид смеха, которого не знал раньше. Слушать, как в распахнутые на человеческий манер глаза льётся осеннее солнце, чистое тёплое золото, превращая эти глаза из зелёных в янтарные, заливая всё твоё существо этим незнакомым теплом до самого дна. А потом моргнуть, вздрогнуть и уйти по своим делам. В человеческий мир, или домой, или прямо в это золотое ничто. Демоны тоже иногда выбирают солнце, я сама видела".
        Женька ставит точку и кладёт открытку перед собой на стол, предварительно перевернув так, чтобы смотреть не на текст, а на картинку: странное полупрозрачное существо со вполне человеческими чертами сидит у воды, рассматривает её и, кажется, улыбается. Женька смотрит на свои руки, по которым от локтей к пальцам наперегонки несутся мурашки, а почти прозрачные светлые волоски встают дыбом, и заставляет себя улыбнуться тоже: ну что ж, началось. Наконец-то. В этом году, правда, раньше обычного, но так даже и лучше – больше успеем.

***Collapse )

ocean inside
varjanis
   - Я не могу заснуть. Расскажи мне сказку.
   Ну вот и что ей ответить? Промолчать она мне не даст: характер не тот. Ужасно упрямая, всё всегда через край. Идёт вон, носом хлюпает, ботинками хлюпает, листьями мокрыми под подошвами - тоже хлюпает, и весь мир для неё превратился в один-единственный тёмный осенний вечер, залитый холодным дождём. А туда же: сказку ей расскажи. Я – и вдруг сказку. Поди ж ты.
***Collapse )

now panic
varjanis
В этом году я решила нарушить своё правило двух, которое "вдох" и "выдох", и сделать эфир на Самайн. Потому что чувство прекрасного сильнее чувства самосохранения настоятельно требует.

Пароли и явки будут ближе к делу, а пока, во-первых, смотрите, какая крутая афиша от чудесной нижегородской художницы Кати Клевер , а во-вторых, пометьте себе где-нибудь, что 31 октября вечером, на Самайн, будет куда прийти вместе слушать, как скрипят, открываясь, двери в самое интересное.



кит
varjanis
Не могу не повесить это ещё и тут.
      Радио Упороцк я когда-то завела как склад цитат из разговоров и прочих смешных наблюдений за миром. И польза его состоит хотя бы в том, что весь тот прекрасный бред, который несут прекрасные люди вокруг меня, фиксируется и регулярно потом поднимает настроение хотя бы непосредственным участникам, а иногда и не только им.


разговор гуманитария и физика о работе последнегоCollapse )

кит
varjanis
    Фестиваль уличных театров.
      С одной стороны - представление мимов, милых, но скучных, в красивых, но скучных костюмах, и они бросают в воздух белое конфетти.
С другой стороны выступает театр, где все в оранжевых робах дорожных рабочих, стучат в огромные вёдра и сковородки, ходулисты носят вместо шляп дорожные конусы, а конфетти точно такое же, но чёрное.
    А. смотрит в одну сторону, в другую, и убеждённо изрекает:
    - Если это и есть добро и зло, то я за зло!
    - Даааа, - отвечает Б. не менее убеждённо. - Ты то ещё зазло, факт.

Акварельный диптих - жемчужно-серый, сизый, тёмно-синий...
лето
varjanis
... приглушённый морской волны, мягкий шоколадно-коричневый, белый.


Я думала не выкладывать это здесь, но смысл художественной литературы, по-моему, в том, чтобы помогать человеку справляться и становиться счастливее. Выпускать из себя напряжение, настолько, насколько это возможно прямо сейчас. Так что, как бы мне ни казалось, что это диптих для личного пользования - возможно, он ещё кому-нибудь пригодится. А если нет - ну, я сделала здесь всё, что могла, и могу идти дальше.

Первая часть - конец июня, вторая - вчерашняя ночь. Всё, конечно же, выдумано от начала и до конца, как всегда. Всё, конечно же, прожито - совершенно так же.
И вахта продолжается.


______________________

***Collapse )

Лучше, чем вчера
now panic
varjanis
    Все по-разному приходят к самым простым вещам, у каждого свой способ. Мне вот, например, понадобилось двадцать восемь лет вполне обыкновенной жизни без перегибов, очень много предыдущего опыта, а ещё очень богатое на эмоции лето и четыре месяца Секты, ставших катализатором.
про Секту, мотивацию, внутреннюю скорость и фигню, которая делает тебя тобой, себе на заметку, чтобы никогда больше не забывать об этом надолгоCollapse )

кит
varjanis
*после очередного разговора о том, что мир дерьмо и что все задолбались*

   А. достаёт из бара бутылку вискаря с пробкой, к которой сверху приделана крышечка, чтобы удобно было открывать. Задумчиво проворачивает крышечку туда-сюда и получает характерный звук скрипа пробки о стекло.
   - О! - радуется А. и начинает скрипеть мелодию.
   Б. покатывается со смеху:
     - Мы сегодня такой же звук добыли, никогда не угадаешь, из чего! В., покажи.
     В. уходит в ванную, таинственно там возится и возвращается в чёрных перчатках, которые прилагались к краске для волос. Сжимает и разжимает пальцы, звук получается такой же скрипящий, как у А., только выше.
     А. и В., страшно довольные, скрипят мелодию вместе.
    - Ааааааа, придурки! - восклицает Б., глядя на них, и начинает биться головой о стол. Так, разумеется, чтобы попадать в ритм.
     А. и В. хохочут и перестают играть.
    - Нам нужен ещё один человек, чтобы играл на жалюзях! - заключают они, завершив внеплановый концерт на кухне, собирают инструменты и расходятся спать.

   А потом эти люди говорят: ну ты же хотела быть ударником...

Переплетения пространства и времени
ведьма
varjanis
     На самом деле, это очень смешно.
     (Боги, кажется, скоро я буду начинать так вообще каждую фразу. Но что поделаешь, если мне и правда смешно.)
     Смешно, в хорошем смысле, когда от ощущения, что всё одно к одному, не обязательно хорошо, а просто - одно за другим, невозможное так по отдельности, как фрагментики пазла - в основании горла щекотно и чуть-чуть прохладно от солнца, как от анестезии.
     Смешно, когда смотришь урок по каллиграфии и движение, которое показывает преподаватель - ведём перо на себя, задействуя не только кисть, но и локоть и спину, чуть разворачивая корпус вслед за рукой - точно такое же, как когда разворачиваешь в воздухе воздушного змея, спортивного, на планке и двух стропах, на огромной поляне на Поклонной горе или на берегу Плещеева озера. И сразу перед глазами картинка: озеро, входишь в прохладную воду после того, как от души наигрался со змеем и ветром, и очень долго идёшь по мелкому, и по всему телу мурашки, потому что конец августа и в воде уже теплее, чем на ветру, и ныряешь целиком, с головой, хотя её лучше бы не мочить, потому что потом на холодном ветру наверняка же постудишься...
     А потом возвращаешься в сейчас, налетавшись по недавнему своему искристому прошлому, по счастливому лету, перескакивая от воспоминания к воспоминанию с благодарной нежностью, и понимаешь, что забыл взять точилку, а надо поточить карандаш. Идёшь за точилкой, стоящей на высокой полке над столом в соседней комнате, встаёшь на цыпочки, чтобы достать её - канцелярскую, большую коробку с ручкой, - подцепив пальцами, и чувствуешь все свои мышцы разом: пресс, спина, икры, плечо, всё связано, столько всего работает только лишь для того, чтобы достать с высокой полки точилку, и вспоминаешь позавчерашнюю тренировку, и все эти бесконечные "а сейчас ещё пятьдесят отжиманий, и мы почти закончили на сегодня", после которых будет, конечно, ещё бонус на пресс, и с тебя будет капать, как после дождя, а тренеры будут хихикать и придумают ещё какой-нибудь бонус для бонуса... Достаёшь точилку, улыбаешься тому, как всё элементарно взаимосвязано, одно цепляется за другое, и вот уже целый вихрь из кусочков жизни, вспугнутых, как стая птиц, от одного движения, если над ним всего секунду подумать... И улыбаешься снова, потому что только вчера дочитал великолепный роман великолепного Дэвида Митчелла, мастера этих вот взаимосвязей и совпадений и того, как любое твоё движение может изменить вообще всё для тебя или кого-то другого так, что ты даже и не заметишь...
     Меня иногда спрашивают, почему я говорю, что за неделю могу прожить полгода. А вот потому что: встал, казалось бы, от рабочего стола за точилкой, и пока сходил туда и обратно, пережил столько всего, что, кажется, прошли целые дни, а то и недели. А уж если куда-нибудь едешь, а уж если один, так и вообще труба: провалы во времени, путешествия из настоящего в прошлое, прикосновения к чёрти чему, а потом тексты в блокноте, про которые даже не помнишь, откуда они взялись.
    Как-то примерно так нынче живут городские сумасшедшие, по крайней мере, некоторые из них. Прямой эфир, не переключайте канал с вами "Ночной поезд" и ваш проводник Бэт Сегундо, с нами по крайней мере смешно, привет.

ведьма
varjanis

Есть такие разговоры с самим собой, которые длятся годами. Для таких, как я, привычка записывать любую глупость и потом вовремя натыкаться на неё в памяти, в файле или в блокноте - единственный действенный способ вести эти разговоры, не теряя нити рассуждения. Просто однажды, сколько бы ни прошло времени, будет новая реплика. И ангел-хранитель, кем бы он ни был, в приказном порядке заставит её записать. А больше ничего и не нужно.

***
    Никогда не поздно начать всё сначала.

  Смотри, твои волосы уже собираются в хвост, пусть совсем короткий и несерьёзный, но это же не навсегда.
  Смотри, тот, кто берёг тебя, бережёт теперь кого-то другого, и твои драконы, обычно такие свирепые, ждут его в темноте запертой квартиры, под дверью, как брошенные щенки.
   А ты, сделав так, чтобы об этом никто не узнал, носишь за пазухой пригоршню песен про радость no matter what. Что бы в них на самом деле ни говорилось. Как бы грустно ни глядели твои драконы, когда очень поздно ночью ты снова приходишь домой один.
   Это же не навсегда, говоришь им ты. Это не навсегда.

***

   Помнишь драконов, которые ждут тебя на пороге по вечерам? Как кошки, которым давно - аж с утра - не доставалось тепла человека, как демоны, которым - тоже с утра - не хватало твоей тишины. Они начинают ждать, как только за тобой закрывается дверь, и когда (скажем прямо, довольно часто) тебе не хочется возвращаться, это потому, что тебе совсем нечего им принести, кроме себя. А тебя, думаешь ты, слишком мало. Вернее, тебе-то много, а им поди давно уже надоело. Ищешь что-нибудь эдакое, в городе или в себе, опять не находишь. Расстраиваешься. Поздно приходишь и сразу падаешь спать, чтобы на них не смотреть, а утром вскочить и поскорее уйти. "Может, если дать им соскучиться, будет лучше?.."
      А драконы твои, тёплыми грелками свернувшись в ногах, слушают твоё сердце, пока ты спишь, и наконец-то живут.


***
    Форточку, чёртов бестолковый придурок, крылатая катастрофа, наказание за грехи мои тяжкие, форточку.
     Оставляй открытой форточку.
     Пусть все твои демоны, драконы, все духи, солнца и кошки, которые вечно к тебе прибиваются, просто гуляют сами - открытой форточки будет достаточно, как формального разрешения.
     Пусть все твои маленькие трагедии и смешные беды как следует проветриваются, пусть осенние листья падают на подоконник. Ты просто соберёшь их, когда придёшь, и поставишь в вазу. И как бы больно ни бывало тебе, с каким бы чужим решением и собственной ненужностью, как бы поздно ты ни пришёл, твои драконы, духи и демоны будут ждать тебя на пороге, в прозрачной темноте пустой квартиры, такие же уставшие и налетавшиеся, как ты. Расстроенные, возбуждённые, потянувшие крыло или лапу, узнавшие новости, которые нужно срочно тебе рассказать, молчаливые - какие угодно. Точно такие же.
     Не держи, не запирай, доверяй им. Знаю, это искусство не очень-то тебе по зубам, но ты ведь растёшь, мой маленький отважный чудак. И отвага твоя пусть растёт вместе с тобой.
     Отпускай. Пока что достаточно форточки, просто поверь мне.


Умирать на рассвете глупо
ocean inside
varjanis
Бывает, кажется, что всё совсем плохо.
И тогда из глубин подсознания неизменно приходит маленький текст великолепной Эллы Раткевич, который стоит, на мой взгляд, тысячи других текстов, любых. Мне когда-то его показали, за что я до сих пор благодарна, и уже много лет это - волшебное заклинание, отменяющее небытие.


   Умирать на рассвете не хочется. Глупо умирать на рассвете. Ночь позади, мрак рассеялся, за спиной осталось тяжкое сражение, и мы вышли из него победителями, и горизонт светится розовым золотом. Нет, положительно надо быть дурнем, чтобы, выиграв битву, умирать на пороге нового дня.
  Днем умирать не то чтобы глупо, но некогда. Нужно сделать то, и это, и это, и это, и еще много чего. Днем тоже нельзя умирать.
  Вечером и можно, и хочется. Пора на одых. Но небо темнеет. Подступает ночь. Закрыть глаза навек, и последнее, что они увидят, - мрак и тьму беспросветную... нет! Вечером умирать противно.
  А ночью вообще не хочется ничего другого, потому что ночью невозможно поверить в утро. Но ведь должен же кто-то биться с тьмой. Очень хочется отложить меч, так и падающий из усталых рук. Но умирать здесь и сейчас, в разгар битвы - значит струсить. Так что ничего не поделаешь. Ночью умирать стыдно.
  И вот, хотя казалось, что тьма пришла на век, она отступает, и клинок смущенно сияет розовым золотом. Можно перевести дух. Рассветает.
  А умирать на рассвете глупо.

ключ на вахте
varjanis
В этом году Самайн будет ранним и долгим, и в кои-то веки это скорее хорошая новость. Хотя бы потому, что, как бы ни было тяжело, самое зыбкое, волшебное, удивительное время на свете, время для сказок, открытий и полётов - это всё-таки время перед Самайном.
      И вот уже сейчас Самайн приоткрывает один сонный глаз и громко, сладко зевает.
      Здравствуй, дорогой, я ужасно тебя ждала.
      Вахта началась. Ключи как всегда. Погнали.




      - Сегодня я первый, - говорит Генри и исчезает. То есть, превращается в меня.

  Я-то себя не вижу, и с моей точки зрения Генри исчезает, а на его месте появляется незнакомец. Это, судя по всему, и есть сегодняшний я. Не смешно.
  Занятная такая игра, на самом деле. Генри её придумал, ещё когда мы были детьми, то есть, настоящими, всё как положено. У нас тогда была шерсть цвета звёздной пряжи, и огромные руки, которыми легко было дотягиваться до туч, и до солнц, и до всего вот этого вот, чего мы сейчас не видим. Мы, в общем-то, ничего не видим, сидим тут взаперти, играем друг в друга, поём долгие песни ветров и короткие вздохи затмений. Генри знает множество песен, не то что я – только и могу что подвывать на фоне, хорошо хоть в ноты в основном попадаю, со слухом у меня всё-таки ничего. Кажется, снаружи это называется бэк-вокал. Впрочем, не важно.
  ***Collapse )

краски
varjanis
   Это совершенно не модно нынче - быть терпеливым. Не жертвенным, не слабым, не всё безропотно выносящим, а терпеливым.
   Делать выводы, учиться на том, чего хочешь и чего не хочешь от окружающих, искать, что именно тебе нужно от этой вот радости и от той вот боли, и находить, и понимать, что именно, и почему, и как с этим жить. Медленно и внимательно просеивать всё, что с тобой происходит, через сито, откладывать камушки и ракушки, не выкидывать пустые консервные банки и осколки стекла, а делать из них, например, подставки для карандашей и мозаики. Быть терпеливым не столько к другим даже, сколько к себе, и каждый день спрашивать себя: зачем тебе это нужно? Почему ты не можешь от этого отказаться? Ладно, ладно, уговорил, давай пока это оставим. А это? А это?
       Сидеть с собой, как с несмышлёным, но очень любимым и, в общем, толковым ребёнком, разбирать, рассматривать, подбадривать. Иногда прикрикивать и изредка давать по лбу, это тоже бывает ой как необходимо, сам знаешь.
       Постепенно научаться быть настолько же терпеливым с другими - людьми, ситуациями, городами, реками и даже школьными линейками на первое сентября, от которых ужасно громко и чаще всего бестолково.
       "Зачем тебе это нужно?", "Если не хочешь переставать, давай разберёмся", "Ты чудесное дурацкое чудо, хватит переезжаться, потом ещё об этом подумаем, и пошли гулять".
       "Я люблю тебя".


И будем считать, что это и есть главный итог моего очень долгого, на пару веков, лета.

?

Log in