?

Log in

No account? Create an account
Сан-Марко

varjanis


Зелёная лампа

...письма из жизни...


Здравствуйте
Сан-Марко
varjanis
Я  - человек-текст и Тридцать Десятый трамвай.
Я тут немножко живу, множко пишу слова разной степени литературной ценности и периодически нахожу прекрасных людей, которые остаются в моей жизни. Или они сами меня находят.





Всякая личная ерунда под замком, неличная - без замка.

Пока этот пост находится на стадии "надо переписать". Но в комментариях можно приходить знакомиться, если хочется.

Сан-Марко
varjanis

У всех есть места, в которые больно приходить потому, что раньше тут был очень счастлив, а теперь любые напоминания хочется обходить стороной. На карте родного города «заминированные места» отмечены красным с пометкой «не лезь, убьёт». Было время, когда, например, на моей карте от красного рябило в глазах и приходилось прилагать немало усилий, чтобы обходить опасные точки.

А ещё время от времени мне снятся кошмары. Настолько живые, что, проснувшись случайно посреди ночи от такого кошмара, долго ещё лежишь, вглядываясь в темноту и уговаривая себя, что в ней совершенно точно никого нет, и что всё это тебе просто приснилось, а сам даже шевельнуться не смеешь от ужаса. Такие сны снятся мне время от времени всю жизнь, я зову их живыми кошмарами, отличая таким образом от обыкновенных ужастиков, которые развеиваются сразу по пробуждении.

Однажды, не знаю, как, но мне удалось сломать систему: я проснулась в холодном поту, чувствуя, что сон всё ещё держит меня, хотя я больше не сплю, но вместо того, чтобы, как всегда, лежать в темноте и ждать, пока явь победит, я решила заснуть обратно. Схватилась посильнее за простыню, чтобы, засыпая, продолжать чувствовать прикосновение, и со словами «это мой сон, уходи отсюда» выгнала персонажа, угрожавшего мне расправой, превратила в стайку бабочек.

С тех пор мне удавалось проделывать подобный фокус ещё несколько раз. А сегодня я шла по городу, задумалась и случайно пришла к подножию моста, помеченного на моей карте красным. Хотела было уйти от греха подальше, город большой, места много, мы с красными зонами вполне можем по-тихому разойтись. Но вспомнила вдруг - «это мой сон», эй, это вообще-то мой город, почему я должна уходить из красивого места только потому, что сама же себе в нём мешаю? В конце концов, это просто прошлое, и к настоящему оно имеет столько же отношения, сколько кошмарный сон к яви - всё это завязано только на меня и моё восприятие.

Поднялась на мост, повторяя «это мой сон и мой город», а наверху - больно, конечно, но совсем не так сильно, как я боялась, и красиво - намного больше, чем я это помню.

Минус одна красная зона, плюс один чудесный мост и плюс одно рабочее заклинание в арсенале.


Сан-Марко
varjanis

Я езжу в Вильнюс уже шесть лет и давно перестала считать приезды. Их точно несколько десятков, и из всех них только один раз я приезжала по делу, вернее, по меркантильному интересу - на рождественские распродажи, когда жила в Минске. В тот раз город встретил меня ледяным ветром и затяжным дождём, чего не было ни разу, ни до, ни после, и всячески закошмарил до ясного понимания - никогда, никогда больше не приезжать сюда по делу. Только по любви.

И если в прошлом году я ничего не знала о традиции кладбищенских свечей и наткнулась на горящие в ночи польские кладбища совершенно случайно, то в этом знала и нарочно выбрала именно это время. Поднималась вчера на холм к Бернардинскому кладбищу и смеялась над своим "ну что, пора идти смотреть на любовь". Потому что для меня всё это именно про неё.

Когда заходишь в кладбищенскую калитку и видишь перед собой море огней. Когда это море сливается с огнями окон, фонарей и идущих на посадку самолётов, близких, почти как ласточки перед дождём. Когда на каждой плите, даже самой старой, на отшибе, на краю, у обрыва, обязательно стоит свечка. Когда женщина и мужчина, уже поставившие свечи своим, ставят оставшуюся кому-то ещё, потому что там погасла. Когда двое мальчишек в сопровождении папы зажигают на могильном камне три огонька. Когда мимо проходит семейство с детьми и собакой.

Когда жизнь, смерть и любовь становятся одним целым - не исключительно так, но и так тоже. Когда я, иностранка, у которой нет тут родни, приезжаю нарочно ходить в темноте по кладбищу и рассказывать о любви мёртвым, своим и чужим, и смотреть на живых, таких красивых и разных, и почти невозможно выдерживать так много всего этого сразу - но я обещала приезжать исключительно по любви, и вот, смотри, дорогой, я приезжаю.


Сан-Марко
varjanis

Нынешний Самайн спокоен настолько, что, думала я, даже вахту стоять не придётся.
Но, видимо, если ты ей нужен, вахта находит тебя сама.


Приветы можно получать очень по-разному.

Например, можно проснуться однажды утром и вспомнить: ну вот, сегодня у неё день рождения. У неё, которой обязан всем тем, кто ты есть. У неё, которая несколько десятков лет выходила на сцену после школьного спектакля под неистовые аплодисменты. Которую хоронили под них же, потому что невозможно было иначе, и ты тоже стоял там в толпе, аплодировал и рыдал, думал - было бы здорово ссадить себе ладони до крови, может быть, перестанет быть так нечеловечески больно. Но, конечно, не перестало.

Выходя из дома по делам, услышать, как просигналил новым сообщением мобильник. Достать его из кармана, зажечь экран, не ждать, совсем не ждать, что ответ на твоё мысленное «с днём рождения» придёт так скоро.

- Ну ты знаешь, кто мне снился, - ни “привет”, ни “как дела”, никаких знаков того, что диалог прерывался и снова возобновился, именно так ты любишь больше всего, потому что однажды начатый разговор на самом деле не кончается никогда, и все эти вступительные слова не нужны. Ты, конечно же, знаешь, и знаешь, что оба вы знаете, что сегодня за день. - Я уже не надеялась, но почему-то даже не удивилась.

Наверное, мы все теперь так: каждый раз не надеемся, думаем, что и хватит, сколько же можно любить нас, печься о нас, смотреть, как мы идём через жизнь, как через поле. Хватит, мы не вправе требовать больше, думаем мы и не ждём, не надеемся, но каждый следующий раз понимаем, что - не удивительно. Каждый раз, услышав, что она приходила во сне к кому-то из нас, чувствуешь - ну конечно, она же всё ещё нас бережёт, а как могло быть иначе?

-  Что сказала? Как у неё дела?

Больше на свете хочешь знать именно это - как она там? В каком настроении, какая погода за окном её неизменного кабинета, что там у неё происходит? Не знаешь, почему это может быть важно. Знаешь, что это важно до рези в глазах.

Параллельно, конечно, всё ещё идёшь по делам - дошёл до метро, спустился, пробил билет и сел в поезд. Даже куда-то доехал, но совсем не туда, куда собирался, потому что движением управляет автопилот, выбравший какой-то из привычных маршрутов, а ты весь целиком - там, в том кабинете, который отлично помнишь, провёл в нём несколько чудесных лет своей жизни, и к тебе она тоже приходила во сне именно там и передавала привет остальным.

Идёшь по подземному переходу, глотаешь слёзы, которые до сих пор не можешь сам себе объяснить: ну отгоревал же уже, почему же так неистово плачешь каждый следующий раз? Или это - тоже способ передавать привет, просто с этой стороны получается не сном, а слезами?

- Сегодня, как и раньше, в «литературе». Там куча детей, возможно, я видела там тебя, потому что были все относительно недавние выпуски, помню, что Энди Ли точно видела. Она очень счастливая, меня обняла, а потом спросила, мол, что все такие серьёзные. А потом меня разбудили соседи.

И ты уже опять не помнишь, куда и зачем ехал на своём бесконечном метро, потому что этот самый кабинет литературы ощущаешь вокруг себя гораздо отчётливей, чем (теоретически) реально окружающий мир. Кажется, можешь даже провести пальцем по выщербленному краю парты, ближайшей к двери, за которой всегда сидел.

- Какая же она - она, - набираешь в ответ, улыбаешься, размашисто вытираешь слёзы, силишься сообразить, что вроде доехал и куда же теперь выходить.

- С её верностью себе это неудивительно.

Чувствуешь, что и вот это последнее - тоже часть того, что она хотела сказать. Обещаешь, что - будешь, конечно, будешь, спасибо, сейчас очень важно было услышать именно это.

А вокруг уже город, припорошенный первым не растаявшим на рассвете снегом, и ты идёшь по нему, завернувшись по самый нос в капюшон, думаешь, что пора бы, видимо, доставать из шкафа зимнюю куртку, а ещё - что любовь всё же сильнее смерти. И даже если она нам всего-навсего снится - она нам всё ещё снится, и, может быть, это и более слабое доказательство, но при более глубоком размышлении - не намного.


Сан-Марко
varjanis
Одно время у меня была мысль сделать серию книжных… не обзоров и даже не отзывов, скорее текстов-ощущений. Потом идея затухла, потому что я прямо _пыталась_ их писать, а для меня это так не работает. Для меня работает в процессе рыдания над книгой, ровно когда разрывается сердце от всего, что там (и со мной-там) происходит, просто записать то, о чём так нужно рыдать.
Поэтому я бросила мысль о целенаправленной работе, пару раз просто записала «на живую» и, как водится, напрочь забыла - я же записала, прожила, успокоилась, утром проснулся кто-то другой, «три круга и новая жизнь» (с), всё вот это.
Но привычка время от времени копаться в заметках в поисках как раз таких вещей, записанных в состоянии аффекта и напрочь забытых, позволяет вытаскивать всё это забытое на поверхность. И, пожалуй, пару таких историй я вывешу просто потому, что они мне нравятся.
А ещё потому, что власть литературы - это то, во что я верю всю свою жизнь и совершенно точно не планирую прекращать.



Джонатан Сафран Фоер, «Вот я».
Есть книги, которые заставляют тебя прожить жизнь, от начала и до конца, со всеми теми острейшими гранями, которые свойственны осознанной жизни, со всеми сомнениями и ошибками, которых избежать невозможно.
И хороши эти книги тем, что они - как будто твой шанс начать всё сначала: вот она, первая попытка, у тебя в руках, шестьсот четыре страницы жизни. И вместо того, чтобы умирать, прожив эту жизнь, ты можешь начать заново, с того места, на котором сохранился (и открыл томик на первой странице) и уберечься. Не от всего, никаких гарантий - никогда никаких гарантий, - но хоть от чего-нибудь. И если считать, что высшая цель литературы - помогать оставаться осознанным, то у Фоера это получается на сто тысяч миллионов крон. Читаешь и думаешь: «Боги, а это точно не я? Разве не я это живу?» И ответов сразу два: «нет, не я», и «да, я это живу». А потом умираю, возвращаюсь к месту, на котором сохранился, и живу дальше чуточку иначе, чем мог бы.
Пожалуй, это одна из самых страшных книг, которые мне доводилось читать, и никакая фантастика ни с какими чудовищами и разрушениями мира по эмоциональной включённости не идёт ни в какое сравнение с историей о совершенно обыкновенной жизни, из которой, закрыв книгу, хочется сбежать с рыданиями и никогда, никогда не возвращаться.

Сан-Марко
varjanis
В книгах по писательскому мастерству много пишут о том, что тексты создаются из собственных воспоминаний. Не обязательно методом цитирования прошлого, речь скорее об эмоциях и ощущениях.
В этих книгах и вообще пишут много полезного, но никогда не упоминают очень важную штуку: когда ты пишешь, опираясь на своё прошлое, текст потом бывает очень сложно перечитывать. Лично тебе.
Ты возвращаешься к персонажу, и даже если не помнишь, когда его написал, точно помнишь, с кого, с какой части своей души, какую огромную часть своей боли и тоски по, например, умершему другу ты вложил в две с половиной фразы персонажа, о котором забыл. И персонаж ничуть ни на кого не похож, и слова его совсем не об этом, просто тот опыт, который есть у него, чтобы это сказать, равняется тому опыту, который был у тебя, чтобы эти его слова пришли тебе в голову, чтобы ты вообще знал, что их возможно сказать именно так именно в таких обстоятельствах, которые могут ничем не напоминать ни одного факта из реальной биографии - твоей, твоего друга, твоего кота, кого угодно, живущего в твоём сердце и памяти.
И тем не менее, когда ты находишь эти слова, случайно, спустя много времени, они отзываются в тебе именно тем, что ты туда положил, и тебе потом долго маяться, ходить по дому туда-сюда, не выдерживать, влезать в кроссовки и идти слоняться по улицам в надежде выходить всё то, что ты когда-то отдал тексту, чтобы он был живым, и с чем самому тебе оказалось слишком остро сталкиваться вот так.
В книгах по писательскому мастерству пишут очень много хорошего, они действительно помогают. Но я бы ещё хотела такую книжку, в которой было бы написано, как важно, столкнувшись с огромным куском своего сердца, записанного в текст, дать себе его прорыдать. И как это может быть много раз. Каждый раз. И как оно всё равно - тем более - того стоит.

Сан-Марко
varjanis
Мне сегодня тридцать, и я наконец знаю, кем хочу стать, когда вырасту.
А расти мне до этого долго и напряженно. Зато интересно.
Боги, пресветлые и превсякие, спасибо, что всё так.



dark
varjanis
  Иногда Джейн снятся мёртвые.
  Одни - в своих самых любимых местах, другие - в комнатах с пыльными окнами, третьи - в незнакомых городах, которые Джейн безошибочно узнаёт во сне: уже бывала здесь, уже снилось, кажется, только вчера, а на самом деле кто же его разберёт. Наяву могло пройти сколько угодно времени, наяву ты можешь не помнить, но, когда засыпаешь и возвращаешься, узнаёшь мгновенно.
  Джейн снится очень много всего, и обычно она возвращается с пустыми руками: без воспоминаний, без единой зацепки, только перешагнула порог, выключила непослушными пальцами будильник на телефоне, с громким стуком уронив телефон на пол, весь мир, кажется, уронив с оглушительным грохотом - но не разбив. Вернулась - и всё, живи только там, где ты прямо сейчас, таковы правила, маленькая колдунья, ты разве не знаешь?
  Джейн знает. И знает ещё, что бесполезно пытаться дотянуться отсюда, если уже вернулся и оборвал разговор - ничего не получится. Если запомнил, считай, повезло, но чаще всего - наоборот. Ты не знаешь, сколько на самом деле встреч происходит на той стороне, ты ничего не знаешь, малышка Джейни, так что иди-ка вари себе кофе - или что ты там пьёшь по утрам? - и удивляйся, почему чувствуешь себя такой безбожно разбитой. Нормально же вроде спала, все свои положенные восемь часов, крепко-крепко.

  ***
  - Сегодня Майк приходил, представляешь? Он теперь почему-то кузнец, или ювелир, я так и не поняла до конца. Говорил какие-то очень странные вещи, но я проснулась и всё забыла. Зато вспомнила знаешь что? Что у него день рождения. Сегодня.
  - Привет передал, - спокойно кивает Ди, как будто нет ничего естественнее, чем приветы от мёртвых в ночь на их день рождения.
  “А с другой стороны, - думает Джейн, кивая - то ли Ди, то ли самой себе, - может быть, именно так и есть".

Остара
Сан-Марко
varjanis
А мы тут продолжаем делать мини-эфиры: декабрьский был на самую длинную ночь, этот - на весеннее равноденствие. Всё-таки, как ни крути, а то, как свет убывает и возвращается в течение года, как было важно тысячу лет назад, так с тех пор и осталось.

Я очень рада, что Сказки Солнцеворота стихийно продолжились и, кажется, пока что очень даже хотят жить дальше. Я-то привыкла жить по солнцу, а вот говорить об этом, планировать, записывать, учиться работать с голосом и звуком не в концертных, а в студийных условиях - крайне увлекательное занятие, моё природное занудство ликует и хочет ещё.

Записи по ссылке выше во вконтакте, думаю ещё выложить на какой-нибудь аудиосервис, но пока не знаю, какой выбрать. Если у кого-то есть на эту тему опыт и совет, буду рада послушать, ибо не все пользуются вконтактом, да и реклама там стала совсем уж невыносима.

Сан-Марко
varjanis

    Время от времени она снится кому-то из нас, и тогда мы пишем друг другу.
     - Привет, видел её сегодня во сне. Довольная такая, куда-то спешила, дела у неё.
     - Как всегда.
     - Ага, как всегда.
     И я знаю, что оба мы улыбаемся этому "как всегда" совсем одинаково, и одинаково еле дышим от кома в горле, от нежности, от того, что скучаем по ней, от того, что даже там она всегда чем-нибудь занята и никогда не сидит без дела, но не забывает передавать нам приветы.
     Раньше мы, здоровенные лбы, приходили навещать её после всех её школьных дел и уроков: робко стучались в дверь кабинета, вздрагивали от хриплого: "Войдите!", заглядывали внутрь - а она щурилась, чтобы рассмотреть, кто пришёл, узнавала и только тогда откладывала наконец очередную книгу.
     - Привет, мне сегодня снилась она. Сказала, с удовольствием поболтает, только сначала ей нужно дочитать что-то к следующему занятию, иначе она не успеет. Мне, мол, можно пока посидеть тихонько.
     - Деловая!
     - А то. Как всегда, - вдох, выдох, очень много очень острой любви. - Кажется, всё у неё хорошо.
     И я и правда сижу в этом сне, жду, когда крохотная старая еврейка дочитает книгу в чёрной обложке, - она сказала мне имя автора, но я, конечно, не помню, плохо запоминаю названия и имена, когда-то очень давно она меня за это ругала, - смотрю на неё с нежностью и знаю всё. Что за окном её кабинета весна, что я очень рада её повидать, что она приходит к нам, как раньше мы приходили к ней, и что у неё - и у нас, когда у неё, тогда и у нас, обязательно и всегда, - всё хорошо.
      А что далеко - ну что уж тут теперь сделаешь.


Сан-Марко
varjanis
Тайминг немножко неверен - сегодня уже утро после Самой Длинной: я традиционно забыла вчера выложиться ЖЖ. Но лучше же поздно, чем очень поздно.

Мы давно хотели это сделать - записать что-то вроде музыкального диска.


Чтобы треки на нём не обязательно продолжали друг друга сюжетно, но всё-таки были главами одной книги. Чтобы была настоящая обложка, специально для этого диска, как у больших. *смеётся* Чтобы отпраздновать что-нибудь важное, вот, например - солнцеворот, поворот на лето, который происходит со всеми нами прямо сейчас.
Даже если пока что мы этого совершенно не чувствуем, он всё равно происходит.

И каким бы ни был этот наш первый опыт - ещё непонятно, каким, всё ещё совсем новое и неизвестное, - он тоже наконец происходит. Это здорово ведь, когда что-нибудь, внушающее надежду, наконец уже происходит с тобой, м?

Важного вам Излома, ясного неба хотя бы одним каким-нибудь зимним утром - что-то солнечных зимних утр нам в этом году выдать забыли, но ведь есть ещё шансы, да?

Сказки Солнцеворота нынешним декабрём случились, потому что:

тексты писали, а потом, представьте себе, читали Анна Фирсова и Саша Зволинская,
звук записывал и обрабатывал Сергей Крюковский,
а обложку рисовала Катя Клевер.

Хорошего года, ребята.

Небесное Радио вещает.
Привет.

Наконец-то да
Сан-Марко
varjanis
Ронни, привет, дорогой.


- Хм, ну допустим, - говорит Рон и берёт со стола ручку. Обыкновенную, шариковую, синего цвета. Этой ручкой я только что писала в блокноте очередной поток ерунды, рассказать которую нужно, но страшно и некому, поэтому – только писать. Срочно, взахлёб, пока не разорвало изнутри, и пусть хотя бы бумага выносит меня, раз уж сама я себя вынести не в состоянии.

Рон подносит ручку к лицу, внимательно рассматривает кончик стержня, едва не ткнув им себе в глаз, пробует вкус чернил на язык. Морщится. Я, украдкой вытерев побежавшую было по левой щеке слезу, с интересом смотрю, что будет.

Рон же старательно смотрит не на меня. Ему не нужно смотреть, чтобы знать, что я, затаив дыхание, слежу за его руками. И больше не думаю о плохом, и больше не плачу. Он знает меня слишком хорошо и слишком давно, а я слишком часто его не помню и иногда, когда он снова появляется, всегда неожиданно, вовремя и пугающе близко, ненавижу его за это. Впрочем, с него даже ненависть моя, как с гуся вода – мол, побесишься, а потом успокоишься и думать забудешь. Я подожду, мне торопиться некуда.

Ну ещё бы.

***Collapse )


Письма не на бумаге
я теперь твоя птица
varjanis

- Однажды, давным-давно… - начинает Джек и сбивается. - Нет, не так. В одном очень далёком государстве в очень давние времена...Хм, тоже нет. Погоди-ка…

Джек делает вид, что в задумчивости подбирает слова. Я смотрю на него, скептически приподняв бровь.

- Чего ты мучаешься? Расскажи по-нормальному.

Теперь уже Джек щурится:

- Не поверишь же.

- А я в любом случае не поверю.

***Collapse )


Пост сдал
Сан-Марко
varjanis

  Говорят, граница между нами и тем, чего мы боимся, тем, что может забрать нас, тоньше всего на Самайн.

   Говорят, она истончается к этому времени, пропускает больше страха и мрака, чем весь остальной год.

   Но правда в том, что ворота эти всегда нараспашку, где-то очень глубоко внутри каждого из нас они всегда открыты и всегда зовут заглянуть за черту, просто большую часть времени у нас достаточно других дел, чтобы на них отвлекаться. А когда приходит тёмное и холодное, нам больше некуда убежать от самих себя, и мы считаем, что наши чудовища приходят на свет, который устаёт от них убегать и замирает в тревоге и ожидании.

   Мы много чего считаем: ритм собственного сердцебиения в кромешной темноте октября, летящий впереди нас, как птица, количество шагов от стены до стены в комнате, условно названной безопасной, мол, здесь дом, здесь нас никто не тронет. Мы считаем, что кто-нибудь обязательно хочет нам навредить, схватить и утащить в неизвестность, обездвижить и обескровить. Хорошая новость: чудовища с той стороны приходят не за нашими муками, а за нашей любовью. Плохая новость: не существует чудовищ страшнее людей. И вовсе не новость: у тебя всегда остаётся выбор, кем бы ты ни был.


Марсельеза
Сан-Марко
varjanis

начало тут

***Collapse )


Марсельеза
Сан-Марко
varjanis

Привет, чудесный мой невыносимый Самайн, спасибо тебе, и - это была и правда очень тяжёлая вахта.


Идея не в том, что я знаю, где выход и имею к нему доступ. Это не так. Просто я хочу, чтобы он, этот выход, в принципе существовал, так почему бы не попробовать хотя бы его написать.

***Collapse )


Вопрос-ответ
now panic
varjanis
Самайнская вахта в этом году тяжела настолько, что меня почти нет. Самая тяжёлая из всех на моей памяти. Однако же основной жизненной силой в моём организме всё ещё остаётся ослиное упрямство, и его чудодейственность пока никто не отменял.



Мы с Агатой начали эту игру случайно, сидя на поваленном дереве посреди леса, в который сбежали от всего и от всех. Мы с Агатой вообще часто куда-то сбегаем, мы странные.

- Давай сыграем, - просит Агата, сейчас расскажу, мол, ты поймёшь, мол, тебе понравится. Я недавно придумала, играла сама с собой, но это не то, очень хочу попробовать на двоих. - Правила предельно простые.

 - Не вопрос. Что нужно делать?

***Collapse )


Самайн
Сан-Марко
varjanis
Раз уж я типа не забросила ЖЖ, то похвалюсь и тут тоже: у нас в этом году опять потрясающая афиша.

Я в этот раз заявила Самайн про диалог, и чем дальше, тем больше мир отвечает, что диалога в нём маловато.
Что вообще-то надо бы над этим как-нибудь поработать. Желательно прямо сейчас. И посылает мне ситуации: впряглась так решай, мол.
Посмотрим, что из этого выйдет.
В самый тёмный вечер Самайна - посмотрим. Главное собираться вместе и не молчать, с остальным как-нибудь справимся.


P.S. Зачем я всё это делаю?
Очень просто: не можешь остановить - возглавь. Хочешь забиться в угол и тихонечно там подыхать - иди к людям, неси им любовь, надежду и нежность, сколько сможешь, сколько найдёшь в себе и ещё. Бояться бессмысленно, умирать бессмысленно, темнота не враг, а друг твой, просто научись разговаривать с ней на одном языке, и тогда всё поймёшь. Ну и вот, учусь, а куда деваться. Все другие расклады меня не устраивают.

Сан-Марко
varjanis
Иногда полезно разбирать папки со старыми текстами - там внезапно находится всякое.



Знаешь, я вот смотрю на тебя и думаю, что так не бывает.
Не бывает, чтобы ты была здесь, такая и со мной. Одно из этих условий не должно выполняться, что называется, из этих трёх выберите любые два – но поди ж ты. Вот ты звонишь мне с работы и говоришь, что будешь у меня на пороге через полчаса. Вари, мол, кофе, душа моя, скоро приду. И я даже не спрашиваю, что стряслось, не удивляюсь, что вроде бы мы сегодня ничего не планировали. Я говорю:
 - Всё как ты скажешь, дорогая. Жду тебя, приходи.
 И ты, как ни странно, приходишь. Ты снова приходишь ко мне. Вот уже десять чёртовых лет ты всё ещё каждый раз приходишь.
 Знаешь, это так странно – видеть тебя. Видеть тогда, когда все остальные давно ушли. Ставить вариться кофе, проверять, чтобы в холодильнике было молоко: я могу забывать купить его для себя, но для тебя я его не забуду, потому что ты не любишь кофе без молока, а я люблю тебя и всё, что ты любишь. Так странно – быть тем, к кому ты приходишь внезапно, просто потому, что сегодня свезло с погодой, или потому, что наоборот, или вообще что угодно. Странно снимать домофонную трубку и, не спрашивая, кто там, нажимать на кнопку «открыть». Смеяться, что наконец-то через десять лет ты запомнила, какой у меня этаж, хотя иногда забываешь даже свой собственный. И что в угловом магазине, ближайшем к моему дому, тебя узнают в лицо и здороваются как с местной. И что из любой точки города в любой момент времени любая из нас может позвонить и сказать:
 - Слушай, а ты сейчас дома? Я у чёрта на рогах и уже выезжаю к тебе.
 И действительно ехать.
 Я смотрю на тебя и помню, сколько раз и сколько людей говорили мне – приезжай, когда хочешь, звони в любое время, что бы у тебя ни стряслось. И сколько раз я сама говорила так. Сколько намерений в этих словах, добрых и искренних, и сколь редко они претворяются в жизнь, потому что одно дело – вдохновенно вещать, и совсем другое – действительно приносить другому абсолютно любого себя, счастливого или разбитого в клочья. Сколько таких «заходи, если что» растворяется в воздухе сразу и навсегда. Сколько боли они на самом деле приносят.
 И я слушаю тебя и смеюсь, потому что ты уже опять ругаешься прямо с порога, пока я, открыв тебе дверь, бегу к плите ловить кофе, чтобы не убежал. О том, что начальник замучил, и погода ни к чёрту, и пора бы сбежать ото всех в какую-нибудь несусветную даль, потому что давно не сбегали. Слушаю твой возмущённый голос, благодарю за него всех богов всех миров, известных и не известных, и отвечаю:
 - Поехали, никаких проблем. Всё как ты скажешь, душа моя, всё как ты скажешь.

На пепле души своей я пожарю сосиску
Сан-Марко
varjanis
     Это очень смешно и страшно - не знать, как себе помочь.
     Быть запертым в самом себе и своих внутренних процессах, не понимая, как сделать так, чтобы перестало болеть. (Внешнюю помощь здесь и сейчас не предлагать, пост пишется не для этого, а просто для того, чтобы зафиксировать. У всех у нас свои демоны, и время от времени с ними становится сложнее, чем обычно.)
     К счастью, хотя бы знать, как сбросить, облегчить - в этом всегда помогает "дестрой", крайне популярный среди меня термин, означающий любое резкое и внезапное изменение: выкинуть кучу старого барахла, переклеить обои, сорваться куда-нибудь посреди ночи, искромсать в клочья надоевшие джинсы, сделав из них отличные шорты, сделать что-нибудь, чего очень боишься. Я расту и меняю мир вокруг себя рывками именно в порыве дестроя именно тогда, когда демоны мои подходят ко мне немилосердно близко и просят о ласке, и, гладя их по мощным загривкам, я вынуждена что-нибудь предпринимать, чтобы не сойти с ума.
      Например, вытащить с полки стопку тетрадей, исписанных дневниковыми записями за последние четыре года. Я пишу много, это тоже способ справляться. Я знаю очень много разных способов хоть как-то справляться. Закинуть стопку в рюкзак, купить жидкость для розжига, взять друзей и уехать практически на край света, ближайший, демо-версию - всего-то метров пятнадцать от обрыва до озера и ещё метров тридцать под воду. Развести костёр (конечно, без всякой жидкости), подождать, пока все желающие искупаются, пожарят сосисок и хлеба, пока стемнеет, с озера разойдутся все, кроме нас, будет темно, тепло и благостно, так, что совсем край мира, спасительный, безусловный и единственно нужный. Достать пачку тетрадок, сесть у костра, положить их рядом с собой и начать методично отдирать страницы от "пружинок".
     - Ого ты какую стопку притащила, - говорят мои светлые и любимые, счастливые и довольные тёплой бархатной ночью.
     - А я выгребла всё, что было, даже за позавчера, - говорю я и продолжаю кидать выдранные листы в огонь. - Давно пора было. Вот, смотрите, как может гореть человечья душа.
     Когда все листы отодраны и стопкой лежат в затухающем пламени, можно отойти на безопасное расстояние и смотреть, как по моей просьбе в огонь выливают четверть бутылки розжига, и огонь поднимается до небес. "Гори ясно, сгорай до конца",  - думаю я, слушаю шутки про "рукописи не горят" и решаю подстраховаться: когда пламя успокаивается, достаю из запаса провизии сосиску, насаживаю на специально заточенную с этой целью палку и протягиваю её пламени:
   - И на пепле души своей я пожарю сосиску.
    Если превратить рукопись в угли для сосисочного шашлыка, глядишь, она и правда сгорит и отпустит тебя насовсем. Потом, конечно, напишется новая, куда она денется, я вряд ли когда-нибудь стану спокойным уравновешенным человеком. Поэтому я, радостно сожрав первую сосиску, иду жарить вторую, продолжая приговаривать про пепел души, а когда от пламени листы начинают приподниматься и перелистываться один за другим, как будто кто-то очень внимательно читает то, что теперь уже написано только в огне, решаю поддержать игру и помогаю неведомому кому-то листать страницы - прямо прутиком, на котором коптится сосиска, вся уже тремя слоями в этом самом душевном пепле. Маниакально улыбаться, сосредоточенно продолжая перелистывать пламя и пепел кончиком палки - уже без сосиски, краем сознания смеяться вместе с друзьями над своей странной рожей в копоти и рыжих отсветах, чувствовать, что всё и правда сгорает, чувствовать, что ничерта не поможет, чувствовать, что сделал хоть что-нибудь, чтобы помочь себе. Не помог - так хотя бы развлёкся и разгородил место для нового. Помог - узнаешь когда-нибудь, очень потом, очень не скоро, спасибо, что всё-таки был со мной. Кто был? С кем? Зачем? Где были мы оба? Не знаю, но знаю, что если в огне и пепле души своей пожарить хотя бы пару сосисок, лето однозначно не окажется прожитым зря.

"Благодарный". (с)
Сан-Марко
varjanis
     Надеюсь, мне никогда не надоест рассказывать о музыке.
     Наверно, я никогда не стану музыкантом, и, может быть, именно потому, что продуктивнее мне быть по другую сторону - не знаю, но всё чаще думаю, что правда заключается именно в этом.
     Так или иначе, есть одна совершенно невыразимая штука про живые концерты, и мне давно хотелось как-то об этом рассказать, и эхом одному посту о благодарности, пожалуй, стоит всё-таки попытаться. Я совершенно не знаю, может ли это быть вообще выражено словами, но говорят, если пробовать, рано или поздно получится.

     Вот ты стоишь под сценой (в дверях/на галёрке/в самой середине толпы или пустого зала) и смотришь на того, кто сегодня поёт для тебя. Смотришь, как он улыбается, смотришь, как капельки пота выступают на лбу, сморишь на каждый вдох и каждый выдох, и на то совершенно невероятное, что невозможно увидеть, но что человек излучает - обычно в таком контексте это называется драйвом, хотя слово кажется мне неподходящим. Я бы сказала - сила, та, которая жизнь, та, которая делает неживое живым, биологически функционирующее тело видящим мир человеком, та, от которой мурашки, если присмотреться и задуматься, как легко её потерять. Может быть, "сознание" будет точнее, но в моей голове это "сила" - магия, душа, то, что ты отдаёшь, когда делишься радостью, то, что заставляет тебя плакать над книгами, то, чем ты сопереживаешь, и то, что создаёт твоё любопытство. Очень простое и короткое слово для всего этого сложного, но - пусть будет оно. Так вот ты смотришь на человека и видишь, как он делится с тобой своей силой, потому что пришёл ей делиться. Потому что она бьёт из него фонтаном, становится музыкой и неспособностью усидеть на месте. Становится храбростью и тем особенным непокоем, который тянет идти дальше и петь ещё. Вот просто человек стоит перед тобой на сцене, хрупкое мимолётное создание, полное где-то там, глубоко внутри, собственных вопросов и противоречий, конфликтов и драм, всего этого тяжкого, без чего никогда не обходится жизнь и уж тем более никогда не обходится музыка - вот он стоит перед тобой на сцене, ты слушаешь его, чувствуешь его, становишься на это любое, даже самое небольшое количество времени единым целым, с ним и со всеми, кто слушает его силу так же, как ты - и вот уже сам не заметил, как по щекам текут слёзы, и сам не знаешь, от чего ты плачешь. От жгучей благодарности, от тоски по своему, от нежности к музыке, восхищения храбростью, от возможности наконец-то просто порыдать о том, что ты жив, снова от благодарности за всё это. Спасибо, мол, что ты делаешь то, что делаешь. Спасибо тебе, знал бы ты, какое огромное. Я постараюсь как-нибудь рассказать тебе, но если не дотянусь, у тебя же есть столько всего без меня, где мне до тебя дотянуться - так вот если не дотянусь, сейчас-то, там, в сердце этого урагана, ты точно можешь меня услышать: так вот спасибо тебе. Будь, пожалуйста. Будь. И ещё очень много всяких "спасибо", и очень много внезапного счастья быть здесь и живым собой, и очень много того, что больше всего похоже на воздух, который, врываясь в лёгкие, напоминает тебе, что они у тебя есть, просто обычно ты дышишь настолько поверхностно, что сам забываешь, что в принципе это делаешь. А это ведь на самом деле настолько невероятно - дышать. Спасибо, что так бывает.
    Я никогда не устану это повторять: спасибо всем, кто не боится петь своей силой. Спасибо, что зовёте, и спасибо, что на этот зов можно приходить. Это один из моих самых любимых способов быть живым.


    

Радуйся и научи меня (с)
road
varjanis
Я совсем забросила ЖЖ, но это не повод иногда не собирать здесь осколки записок из разных других мест.
    Странное получается лето, но - лето, а лето - священная штука для таких сумасшедших теплозависимых, как я. Поэтому главное, что оно вообще есть.


***Collapse )


Всё будет песней
Сан-Марко
varjanis
- О, привет, Фир! Давненько не виделись.
- Какие люди, ого. Вообще-то это ты запропал, я-то всегда на месте.
       Крепкое рукопожатие, быстрый оценивающий взгляд карих лукавых глаз: приятель осунулся, загорел и порядком извозился в фестивальной грязи, но в целом выглядит вполне хорошо. Задумчив и меланхоличен, но для Чарли это характерно почти всегда - на вкус Фира, мальчишка слишком много и тяжело думает о серьёзном, но с ними, творческими, всегда так. Что-то вроде профдеформации, к этому он уже успел попривыкнуть.
***Collapse )

Сан-Марко
varjanis
   - Привет, я сегодня страшный зверь психанул, - говорю я с порога. - И я купил ящик клубники.
  Я люблю приезжать в этот дом всегда, но летом это особое удовольствие, потому что ужасно похоже на летние каникулы в школе. Можно сидеть на балконе, только что не болтая ногами в окно - высоко и подоконники слишком узкие - гонять чаи и смотреть, как поздно и с неохотой темнеет июньское небо.
 Можно привезти тебе ящик клубники, случайно купленный на трассе, с грузовика, "нет, полкило вам не взвесим, только опт", чёрт знает где. По дороге, конечно, отложить часть ягод в пакет, залить водой и помыть по-походному, бултыхая эти самые ягоды в этом самом пакете и думая, что, надо же, неужто всё-таки лето? Рулить одной рукой, таскать клубничины другой и выкидывать хвостики за стекло, опущенное по долгожданному теплу почти до конца - кажется, в этом году так ещё не было.
 В этом году много чего ещё не было, долгие холода, позднее лето, завтра опять обещают одиннадцать градусов и дожди, но чёрт их знает уже, вдруг не сбудется? Вдруг всё-таки останется лето, июнь, ящик клубники, пристроенный на скамейке у подъезда, пока мы, сходив забрать из машины остатки роскоши, заболтались со случайно встреченными друзьями. Пока заполночь стоит тишина, та самая безветренная тишина тёплой ночи, по которой безошибочно и всегда определяешь самое невероятное время года: лето впереди на две трети, небо до конца не темнеет, сухой и слегка пыльный асфальт похож на театральную сцену, а вокруг ни души, и кажется, что вот именно так и будет всегда, хотя, конечно же, на самом деле максимум до рассвета.
 Но до рассвета ещё есть время, поэтому мы, нагулявшись, снова идём домой резать на варенье остатки клубники и доедать на балконе черешню: я же сегодня страшный зверь психанул, а черешня у них тоже была, а я молодец и практически не сумасшедший псих, поэтому её, в отличие от клубники, всего лишь пол-ящика. А - лето ведь.

Полёт нормальный
Сан-Марко
varjanis
     Вот так приходишь домой поздно вечером накануне дня рождения, из всех этих непременных майских соловьиных трелей, цветущих черёмух (которых, конечно же, не сунув нос в куст, не пропускаешь ни одной), яблонь и вишен, из ярко-зелёного звенящего последождевого мира, смотришь в зеркало в коридоре и видишь девочку. Девочке завтра исполняется двадцать девять, и из зеркала, каждый год примерно в эти даты - день рождения и последний звонок, всегда плюс-минус одновременно, когда-то один и тот же очень грустный и очень счастливый день - ровно в один-единственный вечер, очень поздний, последождевой и одурительно майский, такой, какие нам, майским, роднее всего, на меня смотрит девочка семнадцати лет. Рассматривает во все глаза отражение (или наоборот?) и иногда остаётся довольна. В последние годы всё чаще. А я смотрю на неё - то ли в глубину себя, то ли всё-таки просто в зеркало - и вижу, что та робкая, добрая и очень нежная я ужасно счастлива, что выросла вот такой. Она смотрит на меня и улыбается. А я смотрю на неё и улыбаюсь - тоже.

Привет, дорогая, я, кажется, всё-таки становлюсь потихоньку такой, о какой ты всегда мечтала.
Люблю тебя, мой маленький глупый принц, моя прекрасная леди, и окончательно перестаю бояться говорить это вслух.
С днём рождения нас и этот наш вечно прекрасный, вечно невыносимый счастливый май.
Пусть завтра будет отличный день.
Ну, просто почему бы и нет, м?

29, и мне почему-то очень нравится эта цифра.