Сан-Марко

varjanis


Зелёная лампа

...письма из жизни...


Здравствуйте
Сан-Марко
varjanis
Я  - человек-текст и Тридцать Десятый трамвай.
Я тут немножко живу, множко пишу слова разной степени литературной ценности и периодически нахожу прекрасных людей, которые остаются в моей жизни. Или они сами меня находят.





Всякая личная ерунда под замком, неличная - без замка.

Пока этот пост находится на стадии "надо переписать". Но в комментариях можно приходить знакомиться, если хочется.

Сан-Марко
varjanis
Мне сегодня тридцать, и я наконец знаю, кем хочу стать, когда вырасту.
А расти мне до этого долго и напряженно. Зато интересно.
Боги, пресветлые и превсякие, спасибо, что всё так.



dark
varjanis
  Иногда Джейн снятся мёртвые.
  Одни - в своих самых любимых местах, другие - в комнатах с пыльными окнами, третьи - в незнакомых городах, которые Джейн безошибочно узнаёт во сне: уже бывала здесь, уже снилось, кажется, только вчера, а на самом деле кто же его разберёт. Наяву могло пройти сколько угодно времени, наяву ты можешь не помнить, но, когда засыпаешь и возвращаешься, узнаёшь мгновенно.
  Джейн снится очень много всего, и обычно она возвращается с пустыми руками: без воспоминаний, без единой зацепки, только перешагнула порог, выключила непослушными пальцами будильник на телефоне, с громким стуком уронив телефон на пол, весь мир, кажется, уронив с оглушительным грохотом - но не разбив. Вернулась - и всё, живи только там, где ты прямо сейчас, таковы правила, маленькая колдунья, ты разве не знаешь?
  Джейн знает. И знает ещё, что бесполезно пытаться дотянуться отсюда, если уже вернулся и оборвал разговор - ничего не получится. Если запомнил, считай, повезло, но чаще всего - наоборот. Ты не знаешь, сколько на самом деле встреч происходит на той стороне, ты ничего не знаешь, малышка Джейни, так что иди-ка вари себе кофе - или что ты там пьёшь по утрам? - и удивляйся, почему чувствуешь себя такой безбожно разбитой. Нормально же вроде спала, все свои положенные восемь часов, крепко-крепко.

  ***
  - Сегодня Майк приходил, представляешь? Он теперь почему-то кузнец, или ювелир, я так и не поняла до конца. Говорил какие-то очень странные вещи, но я проснулась и всё забыла. Зато вспомнила знаешь что? Что у него день рождения. Сегодня.
  - Привет передал, - спокойно кивает Ди, как будто нет ничего естественнее, чем приветы от мёртвых в ночь на их день рождения.
  “А с другой стороны, - думает Джейн, кивая - то ли Ди, то ли самой себе, - может быть, именно так и есть".

Остара
Сан-Марко
varjanis
А мы тут продолжаем делать мини-эфиры: декабрьский был на самую длинную ночь, этот - на весеннее равноденствие. Всё-таки, как ни крути, а то, как свет убывает и возвращается в течение года, как было важно тысячу лет назад, так с тех пор и осталось.

Я очень рада, что Сказки Солнцеворота стихийно продолжились и, кажется, пока что очень даже хотят жить дальше. Я-то привыкла жить по солнцу, а вот говорить об этом, планировать, записывать, учиться работать с голосом и звуком не в концертных, а в студийных условиях - крайне увлекательное занятие, моё природное занудство ликует и хочет ещё.

Записи по ссылке выше во вконтакте, думаю ещё выложить на какой-нибудь аудиосервис, но пока не знаю, какой выбрать. Если у кого-то есть на эту тему опыт и совет, буду рада послушать, ибо не все пользуются вконтактом, да и реклама там стала совсем уж невыносима.

Сан-Марко
varjanis

    Время от времени она снится кому-то из нас, и тогда мы пишем друг другу.
     - Привет, видел её сегодня во сне. Довольная такая, куда-то спешила, дела у неё.
     - Как всегда.
     - Ага, как всегда.
     И я знаю, что оба мы улыбаемся этому "как всегда" совсем одинаково, и одинаково еле дышим от кома в горле, от нежности, от того, что скучаем по ней, от того, что даже там она всегда чем-нибудь занята и никогда не сидит без дела, но не забывает передавать нам приветы.
     Раньше мы, здоровенные лбы, приходили навещать её после всех её школьных дел и уроков: робко стучались в дверь кабинета, вздрагивали от хриплого: "Войдите!", заглядывали внутрь - а она щурилась, чтобы рассмотреть, кто пришёл, узнавала и только тогда откладывала наконец очередную книгу.
     - Привет, мне сегодня снилась она. Сказала, с удовольствием поболтает, только сначала ей нужно дочитать что-то к следующему занятию, иначе она не успеет. Мне, мол, можно пока посидеть тихонько.
     - Деловая!
     - А то. Как всегда, - вдох, выдох, очень много очень острой любви. - Кажется, всё у неё хорошо.
     И я и правда сижу в этом сне, жду, когда крохотная старая еврейка дочитает книгу в чёрной обложке, - она сказала мне имя автора, но я, конечно, не помню, плохо запоминаю названия и имена, когда-то очень давно она меня за это ругала, - смотрю на неё с нежностью и знаю всё. Что за окном её кабинета весна, что я очень рада её повидать, что она приходит к нам, как раньше мы приходили к ней, и что у неё - и у нас, когда у неё, тогда и у нас, обязательно и всегда, - всё хорошо.
      А что далеко - ну что уж тут теперь сделаешь.


Сан-Марко
varjanis
Тайминг немножко неверен - сегодня уже утро после Самой Длинной: я традиционно забыла вчера выложиться ЖЖ. Но лучше же поздно, чем очень поздно.

Мы давно хотели это сделать - записать что-то вроде музыкального диска.


Чтобы треки на нём не обязательно продолжали друг друга сюжетно, но всё-таки были главами одной книги. Чтобы была настоящая обложка, специально для этого диска, как у больших. *смеётся* Чтобы отпраздновать что-нибудь важное, вот, например - солнцеворот, поворот на лето, который происходит со всеми нами прямо сейчас.
Даже если пока что мы этого совершенно не чувствуем, он всё равно происходит.

И каким бы ни был этот наш первый опыт - ещё непонятно, каким, всё ещё совсем новое и неизвестное, - он тоже наконец происходит. Это здорово ведь, когда что-нибудь, внушающее надежду, наконец уже происходит с тобой, м?

Важного вам Излома, ясного неба хотя бы одним каким-нибудь зимним утром - что-то солнечных зимних утр нам в этом году выдать забыли, но ведь есть ещё шансы, да?

Сказки Солнцеворота нынешним декабрём случились, потому что:

тексты писали, а потом, представьте себе, читали Анна Фирсова и Саша Зволинская,
звук записывал и обрабатывал Сергей Крюковский,
а обложку рисовала Катя Клевер.

Хорошего года, ребята.

Небесное Радио вещает.
Привет.

Наконец-то да
Сан-Марко
varjanis
Ронни, привет, дорогой.


- Хм, ну допустим, - говорит Рон и берёт со стола ручку. Обыкновенную, шариковую, синего цвета. Этой ручкой я только что писала в блокноте очередной поток ерунды, рассказать которую нужно, но страшно и некому, поэтому – только писать. Срочно, взахлёб, пока не разорвало изнутри, и пусть хотя бы бумага выносит меня, раз уж сама я себя вынести не в состоянии.

Рон подносит ручку к лицу, внимательно рассматривает кончик стержня, едва не ткнув им себе в глаз, пробует вкус чернил на язык. Морщится. Я, украдкой вытерев побежавшую было по левой щеке слезу, с интересом смотрю, что будет.

Рон же старательно смотрит не на меня. Ему не нужно смотреть, чтобы знать, что я, затаив дыхание, слежу за его руками. И больше не думаю о плохом, и больше не плачу. Он знает меня слишком хорошо и слишком давно, а я слишком часто его не помню и иногда, когда он снова появляется, всегда неожиданно, вовремя и пугающе близко, ненавижу его за это. Впрочем, с него даже ненависть моя, как с гуся вода – мол, побесишься, а потом успокоишься и думать забудешь. Я подожду, мне торопиться некуда.

Ну ещё бы.

***Collapse )


Письма не на бумаге
я теперь твоя птица
varjanis

- Однажды, давным-давно… - начинает Джек и сбивается. - Нет, не так. В одном очень далёком государстве в очень давние времена...Хм, тоже нет. Погоди-ка…

Джек делает вид, что в задумчивости подбирает слова. Я смотрю на него, скептически приподняв бровь.

- Чего ты мучаешься? Расскажи по-нормальному.

Теперь уже Джек щурится:

- Не поверишь же.

- А я в любом случае не поверю.

***Collapse )


Пост сдал
Сан-Марко
varjanis

  Говорят, граница между нами и тем, чего мы боимся, тем, что может забрать нас, тоньше всего на Самайн.

   Говорят, она истончается к этому времени, пропускает больше страха и мрака, чем весь остальной год.

   Но правда в том, что ворота эти всегда нараспашку, где-то очень глубоко внутри каждого из нас они всегда открыты и всегда зовут заглянуть за черту, просто большую часть времени у нас достаточно других дел, чтобы на них отвлекаться. А когда приходит тёмное и холодное, нам больше некуда убежать от самих себя, и мы считаем, что наши чудовища приходят на свет, который устаёт от них убегать и замирает в тревоге и ожидании.

   Мы много чего считаем: ритм собственного сердцебиения в кромешной темноте октября, летящий впереди нас, как птица, количество шагов от стены до стены в комнате, условно названной безопасной, мол, здесь дом, здесь нас никто не тронет. Мы считаем, что кто-нибудь обязательно хочет нам навредить, схватить и утащить в неизвестность, обездвижить и обескровить. Хорошая новость: чудовища с той стороны приходят не за нашими муками, а за нашей любовью. Плохая новость: не существует чудовищ страшнее людей. И вовсе не новость: у тебя всегда остаётся выбор, кем бы ты ни был.


Марсельеза
Сан-Марко
varjanis

начало тут

***Collapse )


Марсельеза
Сан-Марко
varjanis

Привет, чудесный мой невыносимый Самайн, спасибо тебе, и - это была и правда очень тяжёлая вахта.


Идея не в том, что я знаю, где выход и имею к нему доступ. Это не так. Просто я хочу, чтобы он, этот выход, в принципе существовал, так почему бы не попробовать хотя бы его написать.

***Collapse )


Вопрос-ответ
now panic
varjanis
Самайнская вахта в этом году тяжела настолько, что меня почти нет. Самая тяжёлая из всех на моей памяти. Однако же основной жизненной силой в моём организме всё ещё остаётся ослиное упрямство, и его чудодейственность пока никто не отменял.



Мы с Агатой начали эту игру случайно, сидя на поваленном дереве посреди леса, в который сбежали от всего и от всех. Мы с Агатой вообще часто куда-то сбегаем, мы странные.

- Давай сыграем, - просит Агата, сейчас расскажу, мол, ты поймёшь, мол, тебе понравится. Я недавно придумала, играла сама с собой, но это не то, очень хочу попробовать на двоих. - Правила предельно простые.

 - Не вопрос. Что нужно делать?

***Collapse )


Самайн
Сан-Марко
varjanis
Раз уж я типа не забросила ЖЖ, то похвалюсь и тут тоже: у нас в этом году опять потрясающая афиша.

Я в этот раз заявила Самайн про диалог, и чем дальше, тем больше мир отвечает, что диалога в нём маловато.
Что вообще-то надо бы над этим как-нибудь поработать. Желательно прямо сейчас. И посылает мне ситуации: впряглась так решай, мол.
Посмотрим, что из этого выйдет.
В самый тёмный вечер Самайна - посмотрим. Главное собираться вместе и не молчать, с остальным как-нибудь справимся.


P.S. Зачем я всё это делаю?
Очень просто: не можешь остановить - возглавь. Хочешь забиться в угол и тихонечно там подыхать - иди к людям, неси им любовь, надежду и нежность, сколько сможешь, сколько найдёшь в себе и ещё. Бояться бессмысленно, умирать бессмысленно, темнота не враг, а друг твой, просто научись разговаривать с ней на одном языке, и тогда всё поймёшь. Ну и вот, учусь, а куда деваться. Все другие расклады меня не устраивают.

Сан-Марко
varjanis
Иногда полезно разбирать папки со старыми текстами - там внезапно находится всякое.



Знаешь, я вот смотрю на тебя и думаю, что так не бывает.
Не бывает, чтобы ты была здесь, такая и со мной. Одно из этих условий не должно выполняться, что называется, из этих трёх выберите любые два – но поди ж ты. Вот ты звонишь мне с работы и говоришь, что будешь у меня на пороге через полчаса. Вари, мол, кофе, душа моя, скоро приду. И я даже не спрашиваю, что стряслось, не удивляюсь, что вроде бы мы сегодня ничего не планировали. Я говорю:
 - Всё как ты скажешь, дорогая. Жду тебя, приходи.
 И ты, как ни странно, приходишь. Ты снова приходишь ко мне. Вот уже десять чёртовых лет ты всё ещё каждый раз приходишь.
 Знаешь, это так странно – видеть тебя. Видеть тогда, когда все остальные давно ушли. Ставить вариться кофе, проверять, чтобы в холодильнике было молоко: я могу забывать купить его для себя, но для тебя я его не забуду, потому что ты не любишь кофе без молока, а я люблю тебя и всё, что ты любишь. Так странно – быть тем, к кому ты приходишь внезапно, просто потому, что сегодня свезло с погодой, или потому, что наоборот, или вообще что угодно. Странно снимать домофонную трубку и, не спрашивая, кто там, нажимать на кнопку «открыть». Смеяться, что наконец-то через десять лет ты запомнила, какой у меня этаж, хотя иногда забываешь даже свой собственный. И что в угловом магазине, ближайшем к моему дому, тебя узнают в лицо и здороваются как с местной. И что из любой точки города в любой момент времени любая из нас может позвонить и сказать:
 - Слушай, а ты сейчас дома? Я у чёрта на рогах и уже выезжаю к тебе.
 И действительно ехать.
 Я смотрю на тебя и помню, сколько раз и сколько людей говорили мне – приезжай, когда хочешь, звони в любое время, что бы у тебя ни стряслось. И сколько раз я сама говорила так. Сколько намерений в этих словах, добрых и искренних, и сколь редко они претворяются в жизнь, потому что одно дело – вдохновенно вещать, и совсем другое – действительно приносить другому абсолютно любого себя, счастливого или разбитого в клочья. Сколько таких «заходи, если что» растворяется в воздухе сразу и навсегда. Сколько боли они на самом деле приносят.
 И я слушаю тебя и смеюсь, потому что ты уже опять ругаешься прямо с порога, пока я, открыв тебе дверь, бегу к плите ловить кофе, чтобы не убежал. О том, что начальник замучил, и погода ни к чёрту, и пора бы сбежать ото всех в какую-нибудь несусветную даль, потому что давно не сбегали. Слушаю твой возмущённый голос, благодарю за него всех богов всех миров, известных и не известных, и отвечаю:
 - Поехали, никаких проблем. Всё как ты скажешь, душа моя, всё как ты скажешь.

На пепле души своей я пожарю сосиску
Сан-Марко
varjanis
     Это очень смешно и страшно - не знать, как себе помочь.
     Быть запертым в самом себе и своих внутренних процессах, не понимая, как сделать так, чтобы перестало болеть. (Внешнюю помощь здесь и сейчас не предлагать, пост пишется не для этого, а просто для того, чтобы зафиксировать. У всех у нас свои демоны, и время от времени с ними становится сложнее, чем обычно.)
     К счастью, хотя бы знать, как сбросить, облегчить - в этом всегда помогает "дестрой", крайне популярный среди меня термин, означающий любое резкое и внезапное изменение: выкинуть кучу старого барахла, переклеить обои, сорваться куда-нибудь посреди ночи, искромсать в клочья надоевшие джинсы, сделав из них отличные шорты, сделать что-нибудь, чего очень боишься. Я расту и меняю мир вокруг себя рывками именно в порыве дестроя именно тогда, когда демоны мои подходят ко мне немилосердно близко и просят о ласке, и, гладя их по мощным загривкам, я вынуждена что-нибудь предпринимать, чтобы не сойти с ума.
      Например, вытащить с полки стопку тетрадей, исписанных дневниковыми записями за последние четыре года. Я пишу много, это тоже способ справляться. Я знаю очень много разных способов хоть как-то справляться. Закинуть стопку в рюкзак, купить жидкость для розжига, взять друзей и уехать практически на край света, ближайший, демо-версию - всего-то метров пятнадцать от обрыва до озера и ещё метров тридцать под воду. Развести костёр (конечно, без всякой жидкости), подождать, пока все желающие искупаются, пожарят сосисок и хлеба, пока стемнеет, с озера разойдутся все, кроме нас, будет темно, тепло и благостно, так, что совсем край мира, спасительный, безусловный и единственно нужный. Достать пачку тетрадок, сесть у костра, положить их рядом с собой и начать методично отдирать страницы от "пружинок".
     - Ого ты какую стопку притащила, - говорят мои светлые и любимые, счастливые и довольные тёплой бархатной ночью.
     - А я выгребла всё, что было, даже за позавчера, - говорю я и продолжаю кидать выдранные листы в огонь. - Давно пора было. Вот, смотрите, как может гореть человечья душа.
     Когда все листы отодраны и стопкой лежат в затухающем пламени, можно отойти на безопасное расстояние и смотреть, как по моей просьбе в огонь выливают четверть бутылки розжига, и огонь поднимается до небес. "Гори ясно, сгорай до конца",  - думаю я, слушаю шутки про "рукописи не горят" и решаю подстраховаться: когда пламя успокаивается, достаю из запаса провизии сосиску, насаживаю на специально заточенную с этой целью палку и протягиваю её пламени:
   - И на пепле души своей я пожарю сосиску.
    Если превратить рукопись в угли для сосисочного шашлыка, глядишь, она и правда сгорит и отпустит тебя насовсем. Потом, конечно, напишется новая, куда она денется, я вряд ли когда-нибудь стану спокойным уравновешенным человеком. Поэтому я, радостно сожрав первую сосиску, иду жарить вторую, продолжая приговаривать про пепел души, а когда от пламени листы начинают приподниматься и перелистываться один за другим, как будто кто-то очень внимательно читает то, что теперь уже написано только в огне, решаю поддержать игру и помогаю неведомому кому-то листать страницы - прямо прутиком, на котором коптится сосиска, вся уже тремя слоями в этом самом душевном пепле. Маниакально улыбаться, сосредоточенно продолжая перелистывать пламя и пепел кончиком палки - уже без сосиски, краем сознания смеяться вместе с друзьями над своей странной рожей в копоти и рыжих отсветах, чувствовать, что всё и правда сгорает, чувствовать, что ничерта не поможет, чувствовать, что сделал хоть что-нибудь, чтобы помочь себе. Не помог - так хотя бы развлёкся и разгородил место для нового. Помог - узнаешь когда-нибудь, очень потом, очень не скоро, спасибо, что всё-таки был со мной. Кто был? С кем? Зачем? Где были мы оба? Не знаю, но знаю, что если в огне и пепле души своей пожарить хотя бы пару сосисок, лето однозначно не окажется прожитым зря.

"Благодарный". (с)
Сан-Марко
varjanis
     Надеюсь, мне никогда не надоест рассказывать о музыке.
     Наверно, я никогда не стану музыкантом, и, может быть, именно потому, что продуктивнее мне быть по другую сторону - не знаю, но всё чаще думаю, что правда заключается именно в этом.
     Так или иначе, есть одна совершенно невыразимая штука про живые концерты, и мне давно хотелось как-то об этом рассказать, и эхом одному посту о благодарности, пожалуй, стоит всё-таки попытаться. Я совершенно не знаю, может ли это быть вообще выражено словами, но говорят, если пробовать, рано или поздно получится.

     Вот ты стоишь под сценой (в дверях/на галёрке/в самой середине толпы или пустого зала) и смотришь на того, кто сегодня поёт для тебя. Смотришь, как он улыбается, смотришь, как капельки пота выступают на лбу, сморишь на каждый вдох и каждый выдох, и на то совершенно невероятное, что невозможно увидеть, но что человек излучает - обычно в таком контексте это называется драйвом, хотя слово кажется мне неподходящим. Я бы сказала - сила, та, которая жизнь, та, которая делает неживое живым, биологически функционирующее тело видящим мир человеком, та, от которой мурашки, если присмотреться и задуматься, как легко её потерять. Может быть, "сознание" будет точнее, но в моей голове это "сила" - магия, душа, то, что ты отдаёшь, когда делишься радостью, то, что заставляет тебя плакать над книгами, то, чем ты сопереживаешь, и то, что создаёт твоё любопытство. Очень простое и короткое слово для всего этого сложного, но - пусть будет оно. Так вот ты смотришь на человека и видишь, как он делится с тобой своей силой, потому что пришёл ей делиться. Потому что она бьёт из него фонтаном, становится музыкой и неспособностью усидеть на месте. Становится храбростью и тем особенным непокоем, который тянет идти дальше и петь ещё. Вот просто человек стоит перед тобой на сцене, хрупкое мимолётное создание, полное где-то там, глубоко внутри, собственных вопросов и противоречий, конфликтов и драм, всего этого тяжкого, без чего никогда не обходится жизнь и уж тем более никогда не обходится музыка - вот он стоит перед тобой на сцене, ты слушаешь его, чувствуешь его, становишься на это любое, даже самое небольшое количество времени единым целым, с ним и со всеми, кто слушает его силу так же, как ты - и вот уже сам не заметил, как по щекам текут слёзы, и сам не знаешь, от чего ты плачешь. От жгучей благодарности, от тоски по своему, от нежности к музыке, восхищения храбростью, от возможности наконец-то просто порыдать о том, что ты жив, снова от благодарности за всё это. Спасибо, мол, что ты делаешь то, что делаешь. Спасибо тебе, знал бы ты, какое огромное. Я постараюсь как-нибудь рассказать тебе, но если не дотянусь, у тебя же есть столько всего без меня, где мне до тебя дотянуться - так вот если не дотянусь, сейчас-то, там, в сердце этого урагана, ты точно можешь меня услышать: так вот спасибо тебе. Будь, пожалуйста. Будь. И ещё очень много всяких "спасибо", и очень много внезапного счастья быть здесь и живым собой, и очень много того, что больше всего похоже на воздух, который, врываясь в лёгкие, напоминает тебе, что они у тебя есть, просто обычно ты дышишь настолько поверхностно, что сам забываешь, что в принципе это делаешь. А это ведь на самом деле настолько невероятно - дышать. Спасибо, что так бывает.
    Я никогда не устану это повторять: спасибо всем, кто не боится петь своей силой. Спасибо, что зовёте, и спасибо, что на этот зов можно приходить. Это один из моих самых любимых способов быть живым.


    

Радуйся и научи меня (с)
road
varjanis
Я совсем забросила ЖЖ, но это не повод иногда не собирать здесь осколки записок из разных других мест.
    Странное получается лето, но - лето, а лето - священная штука для таких сумасшедших теплозависимых, как я. Поэтому главное, что оно вообще есть.


***Collapse )


Всё будет песней
Сан-Марко
varjanis
- О, привет, Фир! Давненько не виделись.
- Какие люди, ого. Вообще-то это ты запропал, я-то всегда на месте.
       Крепкое рукопожатие, быстрый оценивающий взгляд карих лукавых глаз: приятель осунулся, загорел и порядком извозился в фестивальной грязи, но в целом выглядит вполне хорошо. Задумчив и меланхоличен, но для Чарли это характерно почти всегда - на вкус Фира, мальчишка слишком много и тяжело думает о серьёзном, но с ними, творческими, всегда так. Что-то вроде профдеформации, к этому он уже успел попривыкнуть.
***Collapse )

Сан-Марко
varjanis
   - Привет, я сегодня страшный зверь психанул, - говорю я с порога. - И я купил ящик клубники.
  Я люблю приезжать в этот дом всегда, но летом это особое удовольствие, потому что ужасно похоже на летние каникулы в школе. Можно сидеть на балконе, только что не болтая ногами в окно - высоко и подоконники слишком узкие - гонять чаи и смотреть, как поздно и с неохотой темнеет июньское небо.
 Можно привезти тебе ящик клубники, случайно купленный на трассе, с грузовика, "нет, полкило вам не взвесим, только опт", чёрт знает где. По дороге, конечно, отложить часть ягод в пакет, залить водой и помыть по-походному, бултыхая эти самые ягоды в этом самом пакете и думая, что, надо же, неужто всё-таки лето? Рулить одной рукой, таскать клубничины другой и выкидывать хвостики за стекло, опущенное по долгожданному теплу почти до конца - кажется, в этом году так ещё не было.
 В этом году много чего ещё не было, долгие холода, позднее лето, завтра опять обещают одиннадцать градусов и дожди, но чёрт их знает уже, вдруг не сбудется? Вдруг всё-таки останется лето, июнь, ящик клубники, пристроенный на скамейке у подъезда, пока мы, сходив забрать из машины остатки роскоши, заболтались со случайно встреченными друзьями. Пока заполночь стоит тишина, та самая безветренная тишина тёплой ночи, по которой безошибочно и всегда определяешь самое невероятное время года: лето впереди на две трети, небо до конца не темнеет, сухой и слегка пыльный асфальт похож на театральную сцену, а вокруг ни души, и кажется, что вот именно так и будет всегда, хотя, конечно же, на самом деле максимум до рассвета.
 Но до рассвета ещё есть время, поэтому мы, нагулявшись, снова идём домой резать на варенье остатки клубники и доедать на балконе черешню: я же сегодня страшный зверь психанул, а черешня у них тоже была, а я молодец и практически не сумасшедший псих, поэтому её, в отличие от клубники, всего лишь пол-ящика. А - лето ведь.

Полёт нормальный
Сан-Марко
varjanis
     Вот так приходишь домой поздно вечером накануне дня рождения, из всех этих непременных майских соловьиных трелей, цветущих черёмух (которых, конечно же, не сунув нос в куст, не пропускаешь ни одной), яблонь и вишен, из ярко-зелёного звенящего последождевого мира, смотришь в зеркало в коридоре и видишь девочку. Девочке завтра исполняется двадцать девять, и из зеркала, каждый год примерно в эти даты - день рождения и последний звонок, всегда плюс-минус одновременно, когда-то один и тот же очень грустный и очень счастливый день - ровно в один-единственный вечер, очень поздний, последождевой и одурительно майский, такой, какие нам, майским, роднее всего, на меня смотрит девочка семнадцати лет. Рассматривает во все глаза отражение (или наоборот?) и иногда остаётся довольна. В последние годы всё чаще. А я смотрю на неё - то ли в глубину себя, то ли всё-таки просто в зеркало - и вижу, что та робкая, добрая и очень нежная я ужасно счастлива, что выросла вот такой. Она смотрит на меня и улыбается. А я смотрю на неё и улыбаюсь - тоже.

Привет, дорогая, я, кажется, всё-таки становлюсь потихоньку такой, о какой ты всегда мечтала.
Люблю тебя, мой маленький глупый принц, моя прекрасная леди, и окончательно перестаю бояться говорить это вслух.
С днём рождения нас и этот наш вечно прекрасный, вечно невыносимый счастливый май.
Пусть завтра будет отличный день.
Ну, просто почему бы и нет, м?

29, и мне почему-то очень нравится эта цифра.

Из тюрьмы своей головы
ведьма
varjanis

Смешно, как легко из суммы своего опыта и опыта ближайшего окружения складываются в голове стереотипы. Например, что цветы - это, во-первых, праздник, а во-вторых, подарок от другого человека, желательно, конечно, от мужчины.

И если вдруг мужчина, с которым ты живёшь, не дарит тебе цветов - причем не потому, что не любит, а потому что у него какие-то свои другие представления о вопросе, которые он, кстати, честно обозначил - а цветов при этом хочется, чувствуешь себя несчастным котиком. И, как это было принято у старших женщин, с которых бралась модель поведения, или упрекаешь мужчину, или тихо страдаешь в углу. Годами.

А потом в один прекрасный день почти тридцатилетняя женщина вдруг осознает (не на ровном месте, конечно, а в результате долгой сложной работы по расчистке головы), что может позволить себе не только вкусняшку, которых в детстве не было по всяким экономическим и социальным причинам - просто так, не на праздник, а порадоваться здесь и сейчас, всё давно уже изменилось, всё давно уже можно, ну. И, проходя мимо цветочной палатки, уже пройдя мимо неё, как всегда, грустно вздохнув под умопомрачительный запах, разворачивается, возвращается и выбирает ровно те цветы, которые нравятся прямо сейчас, ровно столько, сколько хочется. Довольная и счастливая тащит их домой.

Может быть, именно так происходит освобождение из пресловутой тюрьмы своей головы. Ну или, по крайней мере, хотя бы свидания теперь разрешают.


лето
varjanis
    Как мне рассказать тебе про своё небо, полное света, и про своё море, полное янтаря и прозрачной холодной воды, не говоря при этом, что я люблю тебя? Я не знаю. Как пролетать над песком и дюнами, высоко-высоко, рукой не достать, до времени не вернуться, только смиренно ждать лета, когда любимый берег согласен меня принять - как смотреть из иллюминатора вниз, растворяться в нежности и не думать о том, как я тебя люблю? Быть сразу всем своим временем, например, тем, из прошлого, когда тёплый от солнца песок греет пятки, и тем, из будущего, когда, выходя наконец из соснового леса к берегу, снова снимаешь обувь, потому что она больше тебе не нужна. Как идти по февральскому снежному городу, помнить про янтарь и песок и не говорить, что бесконечно люблю тебя, и не замирать каждый раз над этим немудрёным открытием: представляешь, мол, мир такой большой, в нём столько всего, а на сердце у меня почему-то янтарь и дюны, а под ногами почему-то песок и сухие сосновые иглы, и я почему-то очень хочу показывать всё это тебе как величайшую драгоценность, хотя что там той ценности - далёкий уголок далёкой забытой страны, ничего больше. Только вот через сосновый лес вьётся мшистая тропка, и солнце моего моря пробивается через кроны, и мы уже почти дошли до заслоняющего берег холма, и море моё уже слышно отовсюду, и прямо сейчас в пустой городской квартире даже делающий ремонт сосед стучит по стене молотком в ритме сердцебиения, а мы, где-то там, далеко впереди, уже разуваемся и делаем первые несколько шагов по песку, что впадает в море, и где-то здесь, дома, у меня припрятан флакон янтаря, чтобы отдавать его городу. И если есть на свете всё это, то как рассказать тебе целую огромную свою жизнь, не проболтавшись, как бесконечно нежно мне вдруг случилось любить тебя? Наверное, правильно будет ответить "никак" и рассказывать всё как есть, и просто оставаться всем этим, полным света, и неба, и моря, и скорой весны.

Ангелы пятого этажа
ocean inside
varjanis
Этот текст лежал у меня в черновиках с конца ноября, потому что был написан в каком-то совсем уж ненормальном трансе, а потом закрыт и забыт - я боялась его перечитывать. Слишком уж хорошо я представляю себе этот самый пятый этаж и адрес этого самого завода. Ангелов на пятом, кстати, всех закрасили. Ремонт сделали. Недели через две, кажется.



       - О, а вот и ещё один появился, - констатирует Рут, только что завернувшая за угол. Говорит она полушёпотом, но голос её эхом разносится на весь пустынный пятый этаж.

    На пятом всегда никого. То ли арендаторы, снимающие здесь офисы, почти в них не появляются, то ли очень много работают, не поднимая головы от компьютеров, то ли просто сидят тихонько, чтобы кого-нибудь ненароком не потревожить.
    Нас, например. Или ангелов.
  ***Collapse )

Путь в тысячу ли
лето
varjanis
    Мои любимые придурки как всегда рассказывают мне о важном.
      Всё не могу называть этот цикл иначе как "Чарли", так что просто: про Ленни, Ника и Бет начиналось здесь.




       С самого детства Эд был бестолковый брат, даром что старший.

     Талантливый - да, но нелюдимый, рассеянный сверх всякой меры и совершенно не приспособленный к жизни. Эд почти безвылазно пропадал в музыкальной школе, куда его отдали в шесть лет, и дома не появлялся: дополнительные занятия, дополнительные занятия к дополнительным занятиям, очень много сольфеджио и истории музыки. Потом вторая специальность и дополнительные занятия по ней, потом – факультативно ещё несколько инструментов, но это, мол, так, для себя, несерьёзно, чисто попробовать. А серьёзно что? А серьёзно, конечно же, фортепьяно.
     За фортепьяно Эд просиживал всё свободное время, чем настолько не приводил в восторг соседей, что в конце концов в его комнате пришлось сделать звукоизоляцию. Соседи вздохнули спокойно, домашние тоже, а Ленни, младший толковый брат, так наловчился по стихшему или вновь заигравшему фортепьяно определять, дома ли Эд, лёг ли он спать вечером и проснулся ли утром, что никакая звукоизоляция ему уже не мешала. С вероятностью примерно девять к одному Ленни угадывал правильно.
     - Эй, доброе утро, - раздавалось под дверью сразу же, как только из-под поднятой крышки инструмента тихонько звякали клавиши. Различить этот звук и раньше-то было сложно, а теперь, когда даже часовой концерт для фортепьяно без оркестра проходил для родителей незамеченным, и подавно. Но Ленни различал. – Завтрак готов, приходи.
    Крышка инструмента с тихим стуком возвращалась на место, а на пороге «музыкальной комнаты» появлялся сонный, ещё ничего не понимающий Эдвард. Смущённо сверху вниз глядел на брата – весь немалый отцовский рост достался ему одному - кивал и плёлся в ванную умываться.
    Ленни на молчаливость старшего тогда ещё не обижался.
  ***Collapse )

Сан-Марко
varjanis
Хорошего лета, мой маленький принц. Хорошего лета тебе и всем, за кого ты в ответе.
И - всем.




 В одной пробирке был запах снега, в другой звук зимнего моря. Их надо было смешать с чем-то ещё и получить ночь. Идей у меня не было никаких.
 Что за дурацкий тест? В прошлом году было намного проще. Совершенно вылетело из памяти, что именно, но как-то совсем легко было, точно.
  А тут…
 На кой чёрт мне вообще зимнее море? Море – это очень далеко и не очень правда, так местные говорят, особенно те, кто ни разу в жизни не уезжал из города. Так и зачем тогда делать им ночи, похожие на моря? Всё равно не оценят.
 Снег – да, снег – это понятно. Тут повсюду один сплошной снег, и из него отлично получаются хоть дни, хоть ночи, хоть целые недели снегов.
 Или вот ещё дурацкий вопрос, прямо следующим пунктом: что нужно сделать, чтобы за пассажиром приехало прозрачное такси, посигналило под окном, разбудило и уехало дальше?
 - Чёрт, да откуда мне знать-то, а?
 Я в отчаянии, тест явно провален, до конца отведённого времени осталось каких-нибудь пятнадцать минут. Не сдашь в этом году, приходи на следующий, да готовься получше, вызубри наизусть все местные сказки, в том числе про море и снег, она же совсем простая, неужели не помнишь? Ты же её сам и придумал.
 - Я?
  Ну давай, вспоминай же.
 - Ах вот ты где.
 Тот, кто всё это время шептал мне на ухо, внезапно становится видим. Сидит за этой же партой, бок о бок, с точно таким же тестом, в котором абсолютно на все вопросы написан ответ, да такой длинный и аккуратный, что можно даже не вчитываться, и так понятно, что правильно.
 - Вечно с тобой всё не так.
 - Да ну тебя, - возмущаюсь я и скашиваю глаза на работу соседа, пытаясь подглядеть там хоть что-нибудь.
 Сидящий рядом качает головой и переворачивает свой листок чистой стороной вверх. Я в панике вою почти что в голос. До срока остаётся восемь минут.
 - Всё, я сдаюсь.
 Переворачиваю листок и начинаю молниеносно писать по пунктам: первое задание – вопрос, ответ, второе задание – вопрос, ответ, третье задание, четвёртое, пятое, шестое… Кажется, их бесконечно много.
 Темноволосый сосед молча читает новый вариант теста по мере его написания.
 За минуту до крайнего срока на листе у меня – ровно столько же пунктов, сколько было в исходном тесте, с развернутыми ответами не хуже, чем у соседа, даже почерк более-менее читабельный, как ни странно.
 - Вот как-то так ты в прошлый раз его и писал, - невозмутимо замечает сосед и поднимается со своего места.
 - Кого – его?
 - Да тест же, балда. Всё, успел, молодец. Просыпайся.
 Я оглядываюсь по сторонам и только сейчас замечаю, что кроме нас с ним в аудитории никого нет. Перед глазами у меня всё вдруг почему-то плывёт, и последнее, что я успеваю заметить - темноволосый, чьё имя я точно знаю, но почему-то забыл, меняет местами лежащие на столе страницы.
 - И опять успел, - усмехается темноволосый, глядя, как я моргаю, пытаясь понять, что случилось. – Интересно, ты хоть когда-нибудь научишься делать это не в последний момент? Впрочем, вопрос риторический. Понятно, что нет.
 Я смотрю на него и вдруг вспоминаю, что на самом деле никогда не знал его имени. Не уверен, что оно у него вообще есть.
 Всегда называл его просто «старший». А он меня?
 Провожу ладонями по лицу, прогоняя остатки сна, вспоминаю про зимнее море, смеюсь и щёлкаю пальцами, чтобы кто-нибудь, кто может оценить шутку, услышал это самое зимнее море где-нибудь совсем близко прямо сейчас.
 - Там не дописано было, в вопросе. Я, видимо, прошлый раз тоже очень спешил и не заметил, - говорю, глядя, как старший потихоньку закрывает глаза и начинает медленно истаивать в воздухе. – С чем нужно смешать запах снега и звук зимнего моря, чтобы получилась самая длинная ночь в году?
 - И ответ?.. – доносится до меня из-за всё набирающего громкость стрёкота секундомера, теперь уже действительно отмеряющего оставшиеся мгновения до конца теста. Я улыбаюсь, щёлкаю пальцами снова, и нам на головы опускается последний снег тёмной стороны года.
 - Вот ты мне сам и расскажешь, когда будешь писать изнанку своей половины. А я буду шептать тебе в уши всякую чушь, пока ты не взорвёшься и не сделаешь наконец всё по-своему. А потом пойду спать, и разбирайся тут сам, как хочешь.
 Я смеюсь всё громче и громче, на всю улицу, весь город, всё своё снежное зимнее море, которого тут никогда не будет. Смутно помню, что в этот раз напридумывал очень много очень хороших снов, новых городских сказок и дорог, которыми кому-нибудь, кто может слышать меня, придётся пройти этим летом.
 Отличный план и много, очень много работы.
 Именно то, что надо.
      Доброе утро.


?

Log in

No account? Create an account